- А ты закрой глаза и представь, что хотел бы видеть. – предложил я, обводя взглядом окрестности и багровые в сумерках берега и холмы вдалеке.
Посмотрев спустя несколько минут на Матиса, обнаружил, что он и впрямь последовал моему совету – закрыл глаза, подставив лицо последним осенним лучам.
Мне безумно понравилось его выражение лица – спокойное и умиротворенное, с чуть подрагивающими ресницами на веках, чувственным изгибом мягкого рта и расслабленными бровями. Оно выглядело прояснившимся, и, напитавшись вечерним солнцем, словно светилось изнутри.
Впервые пожалел, что я не живописец и не могу, подобно Бьерну, запечатлеть эту восхитительную свежесть, тепло и сияние на холсте. Передать все это в самых ярких и самых нежных красках, на какие только способна эта почти умершая осень.
Одновременно, у себя в голове я уловил отзвук какой-то мелодии и понял, что, когда вернусь в Дойч-Вестунгарн, то пополню список своих сочинений еще одной композицией. И она, несомненно, будет возбуждать в душах то, что все называют любовью. Не страстью, и не похотью. Только любовь, и только счастье – тихое и безмятежное.
Слегка наклонившись, я коснулся его губ легким поцелуем и понял, что они также теплы, как если бы вокруг царил летний день в середине августа.
Взяв за куртку, он притянул меня ближе, согревая своим теплом и совершенно непривычной, какой-то доверительной и трогательной лаской, ощутив которую, я – вырвавшись из сладкого плена уст, просто обнял его, зарывшись лицом в пахнущие совершенно с ума сводящей терпкостью волосы возле уха.
- Ты пахнешь им. – вдруг прошептал Тео мне в шею.
- М? – я удивленно отстранился, отмечая, какой завораживающий у него сейчас взгляд.
- Ты пахнешь летом. – сказал он.
Однако, после возвращения в Дойч-Вестунгарн, я понял, что ничего не изменилось.
На следующий день Матис вновь напоминал натянутую тетиву, и я не мог понять, откуда… откуда все это появилось?! Почему раньше, всего пару недель назад он так страстно и беззаветно, с восхитительным упоением сжигал меня и себя в огне ошеломляющей любви, а сейчас…
Нет, она никуда не пропала, но ей мешало что-то. Канзоне что-то тяготило и я не мог понять, в чем причина.
Решив понаблюдать за ним, я стал часто отлучаться из дома, за что расплачивался непрерывным ворчанием Марии о «несоблюдении режима и порче желудка».
И моя слежка принесла мне определенные плоды.
Каждое утро, в семь часов, Матис приезжал на пастбище верхом на мустанге, ведя за собой табун лошадей, а после, освободив животное, что доставило его сюда, сидел на холме, под раскидистым дубом, следя, чтобы табун не заходил слишком далеко. Иногда он, по мере необходимости, покидал свой пост и хлыстом вразумлял непослушную скотину, загоняя ее на определенный участок пастбища. С одной стороны, работа простая, а с другой – муторная и скучная. Развлекался он тем, что играл на лютне. Однако, сейчас его пальцы мерзли и игра надолго не затягивалась.
Я жалел, что не мог присутствовать в эти краткие минуты, чтобы насладиться его музыкой, видеть вблизи, как эти красивые руки с чуткими золотистыми перстами перебирают струны, плетя искусные, такие неспешные музыкальные кружева.
А быть я с ним не мог по одной причине.
С недавних пор Матис стал работать в паре с Каспаром – мальчишкой-пастухом его лет.
Ростом как и Канзоне, он был чуть более хилый, чем Маттиа, со светлыми прямыми волосами до шеи. Серо-голубые, небольшого размера глаза, чуть вздернутый нос с мелкой россыпью веснушек. Дуги практически бесцветных бровей. Рот Каспара имел обыкновение некрасиво кривиться всякий раз, как он выражал какую-либо эмоцию, причем независимо от того, какой она носила оттенок – положительный или отрицательный. Довольно неприятная особенность, на мой взгляд. Если бы не это, может быть, я бы и не испытал к нему такой неприязни.
Но этот парень так и вился возле него. Казалось бы, ничего подозрительного, и это лишь мои ревнивые мысли, ведь они работают вместе, а значит и общаются. Но именно в присутствии Каспара мой Тео выглядел особенно подавленным.
И, когда я наконец понял, в чем дело, немедленно обозвал себя идиотом. И как я не догадался раньше!
Матис, чертов маленький лгун… Ведь, этот парень – вылитый Микеланджело из твоей истории, что ты мне поведал в одно пасмурное утро, сидя напротив меня в гостиной!
- Идиот! – прошептал я, покачав головой и еще раз посмотрел вниз, на практически уже негодный для пастбища темный луг.
Вот Каспар, громко смеясь, и что-то говоря Матису, подходит к нему, активно жестикулируя, а после вдруг беря его в захват. Начинается что-то похожее на драку, но явно не всерьез. Так дерутся десятилетние мальчишки, изображая из себя опасных противников.
Наконец, Канзоне спихивает с себя хохочущего до колик Каспара и идет к холму, где, одиноко возвышаясь, легонько колышется на ветру дубовая крона. Мне показалось, что то, что было для Каспара грубой шуткой, Тео задевало за живое.
