- Нет. – я поцеловал его в губы. Глупый, неужели он и вправду думает, что лишь из-за пары слов можно уйти и бросить все, что было выстроено на миллионах таких фраз и еще большем количестве дела? – В конце-концов, ты снова не соврал. Я ведь действительно безобразен. – я почувствовал, что улыбаюсь – быть может, немного безумно. Мне самому стало смешно от своих слов.
- А вот теперь ты действительно порешь чушь…- проворчал Канзоне, рукой убирая в сторону волну рыжих волос и погладив ладонью правую сторону моего лица. – Они тебя не портят, а… словно завершают. Это тоже красота, но более сложная, чем твоя прошлая. Ее не каждый поймет. Ты очень красив, Валентин. Твои черты лица, твой запах, твои волосы…- он пропустил между пальцев мои янтарные пряди. – …незабываемы. Как падший ангел, объятый огнем…- Маттиа, с немного усталым выражением лица убрал руку, позволяя волосам вновь скрыть мои шрамы. – Поэтому не верь и не слушай никого, кто будет утверждать обратное. Даже меня.
Я молча улыбнулся и, проведя пальцем по его нежной щеке в знак благодарности, сказал:
- Зачем ты меня сюда затащил? У меня мы могли бы оставаться столько, сколько хотели бы. А так уже пора идти, иначе замерзнем совсем.
- Знаю. Но мне так хотелось тебя поскорее обнять. До дома я бы не дотянул. – он улыбнулся и отвел взгляд, словно смутившись. Я засмеялся и взъерошил ему волосы.
- Одевайся, а то простудишься, и пошли ко мне.
- Если я дойду, – хмыкнул он, осторожно слезая со стола, – В этот раз ты явно перестарался.
- Ну прости, – отозвался я, застегивая брюки, отлавливая за подбородок Матиса и запечатлевая на его устах легкий поцелуй. – Ты сам захотел меня, mio caro.
Пожалуй, тот день был одним из самых счастливых дней моей ссылки. Его остаток мы провели в постели. Скажу, что нет зрелища более завораживающего, чем влюбленные глаза. Все те минуты, что я провел в объятиях Матиса, глядя ему в лицо, целуя бархатные ресницы и щеки, я мысленно сетовал, что не смог раньше добиться его сердца. Ведь – будучи доверчивым и страстным, испытывающим любовь, он становился в сотни раз пленительнее и прекраснее, чем когда-либо. Но сколько времени потеряно, и лишь только сейчас мне довелось испытать на себе это.
Маттиа…воплощенный Лютнист, играющий песню любви, которую вряд ли вспомнит кто-нибудь спустя века… Обнаженный Лютнист с порванной струной где-то глубоко внутри, в моих руках; с улыбкой Эрато[2], заставляющей сердце биться так часто, что кажется, будто оно вот-вот выпрыгнет из груди. В тот день он был таким, каким я его никогда не видел, и мечтать не мог увидеть в подобном свете.
- «Voi sapete ch’io vi amo…» («Вы знаете, что я люблю вас...» (ит.)) [3]- его руки скользили по моему телу, снова и снова возбуждая огонь чувственного наслаждения в каждой клетке.
Но меня не оставляло чувство, что это было в последний раз.
Проблема появилась словно из ниоткуда.
Спустя три дня, в один из наших совместных вечеров, Матис выглядел каким-то излишне задумчивым, даже мрачным. Я бы даже сказал, расстроенным, выбитым из колеи. Да что, черт возьми, теперь-то произошло?!
- Что случилось? – спросил я, вырывая его из апатии, – У тебя все в порядке?
- Да, – ответил он с натянутой улыбкой. – День просто выдался тяжелый и не слишком удачный.
- Я могу чем-нибудь помочь? – он поднял на меня глаза и покачал головой:
- Извини, но нет. Да это и не стоит того.
Я решил оставить расспросы. Если он скрывает, значит не хочет мне говорить. А я не привык принуждать. Особенно если это не касается меня.
Но, как спустя еще два дня я понял, это касалось и меня тоже, причем самым непосредственным образом.
Возвращаясь с почты, я встретил Бьерна Ганна, который, по-видимому, направлялся туда же, откуда я недавно вышел.
- Привет, Бьерн, – я протянул ему руку для приветствия, но художник, остановившись, проигнорировал ее, сверля меня каким-то странным, холодным взглядом, какого я никогда раньше не замечал за ним.
- В чем дело? – я опустил руку, недоуменно глядя на него. – Что за взгляд? – и Бьерн – всегда такой добродушный и простоватый, ответил:
- А ты, оказывается, тот еще ублюдок, приятель.
- Что?..- на меня словно ушат с ледяной водой вылили. – Бьерн, ты одурел? Какая муха тебя укусила?
- Это я-то одурел?! Нет, я конечно понимаю, что он хорош и задница у него крепкая, но…не думал, что ты окажешься одним из них!!!
- Каких «них»?! О чем ты говоришь?! Ты пьян что ли?!
- Да я даже в пьяном угаре не мог себе вообразить такое!
- Какое «такое»?!! – не выдержав, рявкнул я.
- Что все это время общался с таким извращенцем-растлителем, как ты!!!
- Что за…- я, открывший было рот, осекся. Благо, дорога, на которой мы стояли, была пустынна и никто не слышал вопля, как мне казалось, спятившего художника.
Постепенно до меня доходил смысл брошенных мне в лицо слов.
- Откуда ты узнал? – прошептал я. Голос у меня внезапно пропал, а желудок скрутило в тугой ледяной жгут от страха.
- Неважно, откуда я узнал. – отозвался Ганн, – Вся округа знает об этом. Что ты и этот мальчишка Канзоне обжимаетесь при каждом удобном случае.
- Что??!
