- Ты недоволен? Ты же сам хотел убивать таких, как я, таких, как Матис. Этим я и занимаюсь – убиваю нас. – сказал я, нависая над ним. – А еще, я убиваю труса, который, вместо того, чтобы достойно достичь своей цели, решил взять желаемое силой и грязными речами. – схватив за горло, я поднял его на ноги и пригвоздил пальцами к забору. – Как думаешь, мне поможет, если я сейчас вырежу этот гнилой язык? – я достал нож, давно забытый Матисом у меня и ребром с силой просунул между зубов скулящего от ужаса Каспара. Он замотал головой, дыша, как придушенный щенок. На глазах у него выступили слезы. – Ты прав. Это насилие. – продолжил я, – Ведь именно так ты пытался поступить с Матисом. Но мне непонятно одно…- я пристально смотрел в перепуганные серые глаза, и знал, что выдержка мне изменяет: – Ведь ты сам захотел его, трус эдакий! Ты не можешь даже найти в себе сил и смелости признаться в собственных чувствах, так с чего ты взял, что сможешь погубить меня или его?! И кто дал тебе – склонного к тому же, право судить других?! Ты всего лишь человек! Не Господь Бог и даже не Дьявол! Просто зеленое яблоко, но уже гнилое внутри!!! – он смотрел на меня расширенными в панике глазами и я едва сдерживался, чтобы не избить его – безжалостно, до полусмерти. Чтобы он лежал точно также, как и Тео сейчас – обездвиженный и страдающий от мучительной боли. Я мог бы сделать это. Но чем мне бы или Матису это помогло? Разве это повернуло бы время вспять, или, может быть, изменило бы отношение Каспара и всех остальных людей к моей и Канзоне истории?
Нет, ни в коем случае.
Поэтому я вырвал нож из его рта, и, разжав руки, зашагал туда, куда и направлялся – к поместью.
На душе было погано и тяжело. Я знал, что мой поступок мало что изменил, и потому разлука неизбежна. Пуридаи была права – я не умею и никогда не умел отказываться от своих желаний ради других. Этот эгоизм и был корнем зла всех моих несчастий. По возвращении в Париж я намерен похоронить его раз и навсегда. Могила уже есть. И даже памятник его былому величию.
Когда я вернулся на стоянку, пуридаи уже успела закончить все свои процедуры и теперь Матис – чистый и расслабленный лежал под овечьей шкурой. К голове, ближе к макушке, был примотан компресс, пахнущий травами. Видимо, именно его и делала пуридаи в медном котелке.
- Как он? – спросил я, не отрывая глаз от раненого.
- Не бойся, странник – не умрет, но плоховат, – сказала старуха, попыхивая своей неизменной трубкой, – У него рана на голове – верно, лошадь копытом вдарила. И он не сможет ходить еще некоторое время из-за этого. Большего я сделать не могу, прости, червонный.
- Я вызову лекаря. – сказал я.
- Они не станут тебе помогать, – фыркнула цыганка, – Эти темные идиоты не в силах понять, что человеческое сердце может любить не только во имя размножения. Здешний лекарь не явится ни за какие посулы, можешь быть уверен.
- Тогда я вызову его из Вены, – парировал я и посмотрел на спящего, – Ему необходима помощь. Одними травами тут не обойдешься.
- Успокойся, золотой. Я смогу ему помочь. Но у нас тут холодновато по ночам, поэтому придется тебе взять его к себе, пока он не поправится. Он сейчас очень слаб и от малейшего сквозняка заболеет.
- Разумеется, – ответил я и тут мне в голову пришла одна мысль, – А…где его дом? Где дом Матиса?
- В часе ходьбы отсюда. – ответила пуридаи, – Но отправлять его туда бесполезно. Один он пропадет.
- Один? А где его мать? – не понял я.
- Отправилась на небеса к великой Луне уж пару недель как. – промолвила прорицательница, дымя и глядя куда-то вдаль, сквозь ночной воздух.
- Что?.. – я в который уже раз лишился дара речи. Так вот почему Матис был таким мрачным. Мало того, что появился этот змееныш Каспар и натворил бед, так еще и родной человек умер. Господи, какой же я глупец – уехал и оставил его одного! Совсем ничего не вижу!
- А ты и не заметил, да? – хмыкнула старуха.
- Конечно, я возьму его к себе! Я и не знал… Он даже не сказал ничего…
- Гордец. Не любит жалости, – ответила цыганка. – Вот и молчал.
Я не ответил. У меня не было ни сил, ни желания продолжать разговор. Я в очередной раз осознал, как слеп. И понял, что если Маттиа останется со мной и дальше, то в конечном итоге случится то, что едва не произошло сегодня. Нам нужно расстаться. Мне нужно его отпустить.
Как же больно было это осознавать. И еще больнее понимать, что достанется он другому. Пускай даже так будет лучше для него, все равно – больно.
Так думал я, неся завернутого в одеяло Маттиа в поместье Сарон.
Пришел в себя Матис на второй день после происшествия. О том, что мальчик очнулся, мне сообщила Мария, которая готовила ему укрепляющий отвар по рецепту старой цыганки, и поила.
Увидев меня, юноша чуть расширил умбровые глаза, но после снова сомкнул веки, чуть нахмурившись, словно от боли.
- Тео…- я сел на кровать, возле него, – Как ты себя чувствуешь?
- Нормально, только…ум…голова раскалывается…- он осторожно тронул рукой смоченный в отваре компресс и тихо зашипел от боли. – Как я здесь оказался?
