- Так надо. – прохрипел я, дотрагиваясь ладонью до его щеки и чувствуя, как слезы сжимают горло. – Со мной ты умрешь, Маттиа. Я не хочу этого. Микеланджело не хочет этого. Думаю, ты тоже.
Он молчал, сжав у лица мою ладонь в смуглых пальцах и глядя мне в глаза. Не смотри так! Не надо, пожалуйста!
- Я не смогу… Я не выдержу… когда ты уехал в прошлый раз, я думал, что умру. – тихо сказал он, опуская глаза, – Я не смогу расстаться с тобой навсегда. – он был так несчастен, устал и сломан, что я не мог больше на это смотреть.
- Дурак… Не забывай, что мир и жизнь изменчивы. Мы можем изменить их, даже поверив в то, чего нет. – обняв его и зарывшись лицом в душистые волосы возле его уха, прошептал я. – Ведь мы не умираем. Мы всего лишь расстаемся. Кто знает – может быть не навсегда. Но мы расстанемся навечно, если кто-то из нас умрет. И я так думал – поверь, когда увидел тебя на том лугу, окровавленного и безжизненного. Теперь ты понимаешь, что будет, если ты не уедешь? Мы можем потерять шанс когда-либо встретиться снова. – Маттиа промолчал, видимо, осознавая мою правоту и я продолжил: – К тому же, тебе нужно встретиться с Микеланджело. Теперь ты знаешь, как он чувствовал себя, не зная ни о твоем местонахождении, ни жив ли ты. Вам необходимо поговорить. И…ты всегда, и до сих пор так ищешь его в каждом, кто хоть отдаленно похож на него… Он нужен тебе, Тео. Я уверен: все, что было непонятным тебе до сегодняшнего дня, станет ясным, как только ты вернешься туда.
- А что будет с тобой? – спросил он, отстраняясь, – Куда ты направишься?
- Понятия не имею, – ответил я, – Может быть, вернусь в Париж, а может, остановлюсь в другом городе или стране. Не бойся – ты не потеряешь меня из виду. Я знаю теперь, где живет Микеланджело и напишу тебе.
- Поклянись! – потребовал он.
- Клянусь. – ответил я, возвращая его в свои объятия.
На следующее утро, часов в шесть, к утопающему в зимней тьме особняку подъехал нанятый мной кеб.
Я и Маттиа – сонные и уставшие, стояли в сумрачном холле особняка, тесно прижавшись друг к другу.
Стискивая в кулаке его куртку на спине, я не мог поверить, что делаю это – что отправляю его так далеко от себя, что по собственной воле разрываю эти узы.
В груди невыносимо болело. Наверное, также больно становится скрипке, у которой лопнули струны.
Эта мелодия, которую ты подарил мне, была действительно прекрасна, Маттиа. Я обязательно запишу ее, чтобы не забыть.
Я добровольно отпускаю тебя – Лютнист с улыбкой кисти Караваджо. Лучше я потеряю тебя на неопределенный срок, чем навсегда.
Когда мы вышли за ворота, Матис, увидев кеб, как-то болезненно сжался. Я тронул его за плечо, призывая держать себя в руках.
И тут я увидел кое-что, что привлекло мое внимание.
- Матис…- позвал я, глядя в сторону ближайшего поворота. Матис, проследив направление моего взгляда, обернулся.
Из-за забора выглядывали люди. Некоторые, словно призраки в темно-синей тьме, появлялись из лежащей в нескольких метрах от поместья рощицы. Бронза и сон – цыгане.
Мерно позвякивая монетами на юбках, прикрыв горделиво веки, они не спеша приближались к нам. Я понял, что это люди Джанго Виттерштайна. Пришли попрощаться со своим братом.
Бросив на меня взгляд, Маттиа направился к ним, прямо в протянутые к нему тонкие руки, унизанные кольцами и звенящими браслетами, в океан из шепота на непонятном языке.
Женщины обнимали и целовали его, мужчины жали руки, и хлопали по плечам и спине.
А после они скрылись, словно их и не было вовсе.
Откуда они узнали, что именно сегодня и сейчас?
Я посмотрел на одиноко стоящую на холме фигурку, которую возвращающийся Матис не мог уже заметить.
После пуридаи скрылась.
- И он уехал? – спросил Лоран.
- Да, – ответил Валентин, – Хоть это было горьким и тяжелым поступком. – По-другому мы не могли поступить. Мы не должны были рисковать. Старуха-цыганка никогда не ошибалась, и я не мог допустить, чтобы с Маттиа случилось что-то плохое.
Я уехал из Дойч-Вестунгарна на следующий день. Поселился на первых порах в гостинице, откуда написал Сарону, сообщив, что не могу более оставаться в его доме. В ответ мне пришла утешительная весть, что я могу, если пожелаю, возвращаться в Париж, где наконец-то наступило затишье.
Что я и сделал. Сейчас я снимаю неплохой дом в квартале Маре, в третьем округе Парижа.
После тихой германской провинции Париж мне показался совершенно безумным и сумбурным, но, пробыв здесь неделю, я привык. После чего решил попытаться найти тебя. Но дело в том, что я понятия не имел, где ты мог бы находиться.
На месте своего прошлого дома я обнаружил лишь обугленные развалины, очень похожие на те, что я видел на месте дома Маттиа в Кремоне. Удивительно, как схожи друг с другом все сгоревшие дома.
Позднее, проходя мимо кладбища Пасси, я решил зайти и взглянуть на так называемую «могилу» и памятник, установленные погибшему композитору и музыканту-виртуозу Валентину Вольтеру.
