С трудом приподняв руку, я накрываю ладонью тонкое запястье и провожу кончиками пальцев по нежной коже. Боже, какие же у него изящные руки!.. прохладные и желанные, словно родник в пустыне.
– Ангел, – выдыхаю я. – Ты – ангел, – после чего тонкая ладонь снова приказала молчать.
– Не бойся. Я заберу твою боль, – говорит он, и после этого моих потрескавшихся сухих губ касаются его – бархатные и свежие, словно полный жизненных соков созревший бутон.
Я помню, что напился, смог напиться этим поцелуем, смог погасить болезненный пожар внутри, приникнув к этому хрупкому, шелковистому телу, что так ласково и бережно исцелило меня, впитав в себя огонь недуга. Помню, как обнимал его, чувствуя ни с чем не сравнимое блаженство лёгких поцелуев на своем лице и тихий, усыпляющий моё сознание шелестящий голос, произносящий на латыни какие-то фразы.
И из последних сил борясь со сном, я прижал его к себе и прошептал под шелест крыл, проваливаясь в забытье:
– Я люблю тебя…
После этого, проснувшись чуть свет, я ещё долгое время лежал в темноте, прислушиваясь к дыханию соседей по комнате и пытался вспомнить в малейших подробностях, осознать, что только что видел и чувствовал.
– Я люблю тебя… – еле слышно повторил я и закрыл лицо руками, – Господи, что я несу… ну почему… – теперь я понял, что за чувство меня терзало каждый день, подобно боли от глубокой раны – любовь. Любовь и желание ответного чувства.
Должно быть, я сошёл с ума, раз допускаю подобные мысли, хотя краем сознания понимаю, что такое вряд ли могло произойти.
«А ещё это крайне опасно. Подобные отношения…невозможно, – горько усмехнувшись, я уткнулся носом в подушку, словно надеясь задохнуться и в конце концов перестать испытывать эти мучительные переживания, – Мария, прости меня за нечестивые мысли, но я должен сказать ему всё, иначе сойду с ума».
И когда, много часов спустя, в полдень, я вышел в жаркий семинаристский сад, где Габриэль по поручению одного из священников срезал розы для алтаря в честь Рождества Святой Девы, то не смог даже слова вымолвить, глядя ему в лицо. Залитый ярким солнечным светом, с белыми, как снег цветами в нежных, чудом нетронутых шипами руках, он казался таким прекрасным, чистым и невинным, что я просто не смог произнести своих сомнительных признаний. Мне казалось, что они могут запятнать его: эти ясные, словно летнее небо глаза и сияющие золотом на солнце волосы. Я не мог так унизить себя и его, поддаваясь тёмным, совершенно неподобающим будущему священнику желаниям, делать его объектом скользких, грязных взглядов и помыслов.
«Лучше сойти с ума от твоей красоты, чем потерять доверие и дружбу», – подумал я, глядя ему в глаза, которые вопросительно и выжидающе смотрели на меня. Смотрели, не отпуская, не позволяя отвести взгляда, не вызвав при этом сомнения или подозрения в чём-то дурном. Нужно было что-то сказать. Но ничего не шло в голову.
«Не смотри так! Господи, спаси меня!» – не успев подумать, что делаю, я упал на колени, схватился рукой за толстую ветку розового куста и с силой отломил её, не обращая внимания на изумлённый крик Габриэля и глубоко входящие в ладонь толстые шипы. Только сильная боль в руке и сомкнувшиеся на моих плечах пальцы смогли отрезвить меня и дали понять, что то, что я творю – полное безумие.
– Карл! – Габриэль, сжимая мои плечи, обеспокоенно смотрел мне в лицо. – Что ты делаешь?! Ты нездоров?
– Я… хотел помочь тебе, – наконец выговорил я. – Этот стебель… слишком толстый для ножниц. Его можно только отломить.
– Но твоя рука… Карл... – он с ужасом смотрел на мою ладонь и глубоко засевшие в ней вместе со злополучным стеблем крупные шипы. Из ранок довольно сильно сочилась кровь – такая пугающе алая, что я отвёл от неё взгляд. – Это нужно вытащить. Зачем же ты голыми руками схватился, идиот! – резко выдохнув, Габриэль положил срезанные розы на траву рядом с собой и нерешительно, словно боялся причинить мне боль, прикоснулся к стеблю. – Придётся потерпеть. – Внезапно, крепко схватившись за ветку, он рывком извлёк её из ладони, что сделало боль не столь ощутимой. Я виновато посмотрел на Роззерфилда. Мне казалось, я его разозлил своим глупым поступком, но после того, как он поднял на меня глаза, я увидел во взгляде такое волнение, беспокойство и вопрос, что почувствовал как по телу моему под тонким льном пронёсся жар, не имеющий никакого отношения к сентябрьскому солнцу. В тот момент Габриэль был так близко, что для того, чтобы поцеловать его, мне нужно было лишь податься вперёд на несколько сантиметров.
Поняв, что если сейчас же не уйду, то потеряю контроль над собой окончательно, я вскочил и, неразборчиво пробормотав слова извинения, быстро зашагал прочь, в другой конец сада, чувствуя на себе ошарашенный взгляд. Мне нужно было успокоиться и побыть в уединении.
Самым безлюдным местом в данное время суток была церковь: все студенты и духовники находились в главном здании и раньше, чем к вечерней молитве, не появлялись.
