– Скажите, что значит «прежде чем покинет это место»? Почему отец Карл… – я не договорил, глядя на неё. Глаза слезились и их нещадно жгло. Я то и дело смыкал веки, чтобы дать им отдыху.
Сестра Милдред тяжело вздохнула и села на стул возле меня:
– Отец Карл уйдёт, потому что не справился с обязанностью духовного наставника. По его вине погиб ученик, а это не прощается.
– Что?! – я внезапно забился, заставив монахиню вскочить от неожиданности.
– Успокойся! Чего это ты вдруг?! Уймись! – кричала она, пытаясь уложить меня обратно.
– Неправда! Это не Карл! Это не он виноват! Я знаю! Знаю, по чьей вине…
– Знаешь? – она приостановила свои попытки обездвижить меня и вопросительно уставилась мне в лицо. – Кто?
– Позовите отца Карла, – всхлипнул я. – Пожалуйста… сестра Милдред. Мне очень нужно, чтобы вы позвали его.
– Хорошо, – сдалась та. – Я позову его, но обещай, что немедленно расскажешь ему обо всём.
– Да, – ответил я, чувствуя себя просто ужасно.
В итоге, монахиня всё же поднялась и вышла из госпиталя, а я через пару минут провалился в густую и мучительно-жаркую темноту.
– О Боже, неужели вы привязали его?! Это же ребёнок, сестра!
– Он бился и пытался нанести себе увечья. У меня не было другого выхода, падре, – оправдывалась Милдред. – Он ненадолго пришёл в себя и стал просить, чтобы я привела вас. Он сказал, что знает, кто виноват в смерти Кристофера.
– В его смерти виноват только я, это уже слышали все на собрании. Я не справился со своими обязанностями.
– Лишь одному Богу достоверно известно, падре, кто преступник на самом деле, но я не считаю, что в этом есть ваша вина. Я столько раз видела вас за протекционистской работой – вы стараетесь помочь каждому ученику и ваши подопечные вас любят. Я не понимаю, в чём вы вините себя, Карл. Вы один из лучших духовников на моей памяти.
– Пути господни неисповедимы, сестра. Никогда не знаешь, к чему приведут твои побуждения и поступки. Я взялся не за своё дело и не смог прочувствовать тонкую суть Кристофера. Она оказалась слишком хрупка и я разбил её своей неосторожностью. Быть тем, кому доверяют – очень ответственное дело, Милдред. Тебе вверяют в руки самое сокровенное, что есть у человека – душу. Она уязвима, как цветок – её можно сломать, а можно взрастить и после любоваться на её цвет. Любой каприз. Но если этот саженец попадет в нечестивые руки – ему конец. – Я чувствовал, что стягивающие мои запястья верёвки ослабевают – меня развязывали.
Наконец, мои руки, положили вдоль тела.
– Сестра, похоже, у Габриэля температура.
– Как? Когда успела подняться? – моего лба коснулась сухая рука, – Кошмар какой-то. Что за сложный ребёнок… – ворча, она куда-то ушла, вероятно, за лекарством.
Тихий, но тяжёлый вздох наставника немного вернул меня к реальности и я смог выдавить:
– Преподобный, простите.
– За что ты просишь прощения, дитя моё? – устало спросил он.
– Я разбудил вас. Но мне нужно вам кое-что сказать… – мне было так жарко, что казалось, будто я лежу в пустыне, под раскалённым солнцем. Всеобъемлющий зной поселился в каждом моём члене и я еле ворочал языком.
– Я тебя слушаю, Габриэль.
– Знаю… Я знаю, почему умер Кристофер.
– Почему же? Расскажи мне, – Карл придвинулся поближе и наклонился ко мне, чтобы я не напрягался для усиления громкости голоса, но даже это мне мало помогло. Я постепенно проваливался в темноту.
– Его… осквернили.
– Осквер… Что значит «осквернили»? – встрепенулся священник. – Габриэль, что ты такое говоришь, каким образом?!
– Алтарь, – ответил я, прежде чем меня окончательно сморила температура и унесла в спасительный сон.
Придя в себя на следующее утро, я никого не обнаружил рядом с собой. Сквозь высокие полукруглые окна пробивался белый дневной свет, и свежий ветерок доносил из-за приоткрытой в дальнем конце госпиталя рамы далёкое щебетание птиц.
После ночного жара меня одолевала некоторая слабость, я чувствовал себя лёгким и прозрачным, словно лебединое пёрышко. Это было приятное ощущение, но оно сменилось тревогой, как только я понял, что отец Карл, возможно, уже уехал. Навсегда.
«Как же так?» – я внезапно почувствовал себя каким-то беспомощным, словно обнажённым на морозе. Отец Карл был единственным, кому я доверял безоговорочно и в ком не сомневался. Он оберегал меня и поддерживал, был мне верным другом и заменой отца. Если он покинет меня, я останусь один.
Внезапно мои размышления прервал гулкий звук шагов по каменным плитам пола. Повернув голову в направлении входа в госпиталь, я похолодел: по проходу, между двумя рядами больничных коек ко мне шёл Дэвид Лэмли. Один шорох его сутаны теперь наводил на меня ужас.
Поэтому я быстро поднялся и сел на кровати, насторожённо глядя на него.
– Здравствуй, малыш. Я узнал, что ты заболел, и пришёл тебя навестить. Как ты себя чувствуешь? – с улыбкой спросил он, но теперь она мне казалась змеиной усмешкой. Я отодвинулся от него подальше.
– Зачем вы пришли?
– Я, кажется, уже сказал – проведать, – заметил он. И, прищурившись, спросил:
– В чём дело? Почему ты так неприветлив? Тебе не понравилось наше маленькое ночное развлечение?
