«Хоть я и говорил на языке людей и ангелов, но не дано мне было любви. И стал я словно звенящей медью или же бренчащим кимвалом. И хоть я и имел дар предвидения, и понимал все тайны, и даны мне были знания... И хоть имел я силу, способную рушить горы, но не дано мне было любви. И был я ничто. А сейчас пребывают во мне и сила, и надежда, и любовь. Но величайшее из них – есть любовь»[5] . – от этих строк я ощутил еле ощутимую ноющую боль в груди и, машинально прижав к ней руку, понял, что мой крест исчез. Вот чёрт, только этого не хватало. Если я его не найду, то меня могут отчитать за несоблюдение ношения формы, а я, как назло, обещал ректору быть пай-мальчиком.
В итоге, исходив ряд вдоль и поперёк, я ничего так и не обнаружил и, остановившись в конце ряда, ненадолго впал в прострацию, пытаясь вспомнить, где я мог его потерять.
Из забытья меня вывел быстрый и легкий звук шагов и, появившийся из-за стеллажа человек едва не врезался в меня и затормозил в сантиметре от моей меланхоличной туши, привалившейся к полкам.
Я не поверил своим глазам – это снова был Габриэль. Увидев меня, он расширил глаза и беззвучно задвигал губами, силясь что-то произнести, но не имея возможности от удивления.
Растерянно заморгав, я машинально протянул ему книгу, а он – в ответ подняв правую руку, разжал ладонь, и я увидел слабо блеснувшее в тени серебро креста.
- Я…случайно…- наконец выдавил он, но мне не нужны были оправдания. Обняв его, я не встретил никакого сопротивления и, зарывшись лицом в ароматные волосы у нежной шеи, подумал:
«Но величайшее из них – есть любовь…»
Мы ожили. Мы любили друг друга. Габриэль, как мне казалось, наконец-то смирился с тем фактом, что просто друзьями мы быть не можем. Слишком уж много личного и тёмного было между нами. И тут не только от меня зависело всё положение. От Габриэля тоже. Он просто уже не мог относиться ко мне как прежде после всего того, что нам пришлось пережить вместе. Не так уж и много вытерпели, скажете вы, но для нас – как для меня, так и для него – даже это малое отняло неимоверно много душевных сил и здоровья. Но я ни минуты не жалел об этом, ни об одном поступке, ни об одной своей ошибке. Даже о том, что мне пришлось совершить, чтобы окончательно освободить Габриэля от его демонов – совершенно безрассудный, безумный поступок. Я уничтожил корень его внутренней боли, этот сад зла. Я сжёг его.
После того случая в библиотеке я словно очнулся от долгого и тяжкого сна. Я был счастлив, по-человечески счастлив. Габриэль по-прежнему был тих и задумчив, но его задумчивость уже не носила характер черной меланхолии. Я знал, что он всё ещё колеблется и сомневается, но внутренне уже сдался и даже получает удовольствие от того, как всё складывается. О, Габриэль, мой милый Габриэль – что же ты делаешь со мной…
Каждый раз, находясь рядом с ним, порой случайно касаясь пальцами его руки, например, в переполненном до отказа коридоре, я ощущал, что горю, словно осужденный на смерть еретик. Только это уже была не мучительная казнь, а приятный, согревающий огонь со сладостной толикой нетерпения.
Порой, когда он замечал это, то немедленно отводил взгляд и на шелковистых щеках медленно проступал едва заметный румянец. Помнится, глядя на это, мне в голову взбрела совершенно глупая, по-детски непосредственная мысль: «Удивительно – у него даже нет щетины! И впрямь, как ангел. А если она и появляется, то, наверняка, мягкая и почти не колется».
Я старался не пугать своего нерешительного друга желаниями, которые пробуждались во мне, стоило лишь увидеть обнаженный участок жемчужного оттенка кожи – его кожи, будь то мочка уха из-под золотой шевелюры или запястье с тонкими венами из строгого рукава сутаны. Но порой я всё же терял контроль над собой: не успевая подумать, внезапно хватал его за руку или плечи. Возвращал к реальности меня лишь читающийся в голубых глазах вопрос или легкий испуг и необходимость вести себя должным образом, находясь среди людей, чтобы не вызвать ненужных подозрений.
Хотя Габриэль и принял мои чувства, он всё ещё боялся близости, поэтому я старался обходиться с ним как можно нежнее, несмотря на то, что в моём представлении с мужчиной так носиться не пристало. Но Габриэля и нельзя было назвать типичным мужчиной. Он был…слишком не уверен в себе, слишком раним и чувствителен к боли, несмотря на то, что любил её, как я уже уяснил из нашей с ним первой ночи. Поэтому я не решался прикасаться к нему. Я боялся что-то сломать в этой хрупкой, хрустальной организации. Пожалуй, лишь благодаря своим отношениям с Габриэлем я научился терпению и самоконтролю. Никогда бы не подумал раньше, что этот тонкий юноша, этот болезненный ангел может воспитать в ближнем своём такую чудовищную силу воли. Лишь в минуты взаимного наваждения я давал волю своим чувствам и заставлял умолкнуть здравый смысл. И эти минуты были бесценны и по-настоящему восхитительны.
- Габриэль. – я коснулся его плеча и он, вздрогнув, поднял голову от книги и обернулся.
- А, это ты, Карл…
