- Хватит куражиться. Завтра, ближе к вечеру, мы уезжаем. И так уже задержались в Париже куда дольше, чем планировали. Да и...- я испытал мимолетный холод, пробравшийся к сердцу, – ...думаю, не стоит испытывать лишний раз судьбу.
- Завтра? – Лоран быстро отстранился и уставился на меня изумленным взглядом.
- Да, а ты против? – поднял брови я. Он опустил глаза, словно отступая перед моей невинной фразой, и я поспешил вернуть ему уверенность: – Не бойся, скажи мне. У тебя были какие-то планы на завтра?
- Да, – наконец ответил он, – Я хотел посетить одно место в Париже. Неподалеку от Елисейских полей.
- Вот как? – слегка удивился я, – Хорошо. Но я пойду с тобой. Будет безопаснее, если до отъезда ты не будешь один.
- Я не уверен, что это хорошая идея, – тихо промолвил он.
- Почему?
- Потому что то место, куда я собираюсь – это кладбище. – его рот скривился в странной, неопределенно-грустной усмешке.
Кладбище Пасси было сделано в виде висячего сада и располагалось в шестнадцатом округе Парижа в обеспеченных кварталах на левом берегу, неподалеку от Елисейских полей. Его мы нашли не сразу – пришлось обойти холм и пройти через монументальные ворота, созданные Берже, к которым, прежде чем ступить на территорию погоста, Лоран как-то задумчиво, если не опасливо, прикоснулся. В этот час сюда мало кто забредал и вокруг стояла звенящая тишина. Только скрипели от редкого ветерка ветви старых каштанов.
- Тебе раньше не приходилось бывать на кладбищах, верно? – спросил я, наблюдая за ним.
- Да, – тихо, словно боясь повысить голос в этом месте, отозвался Морель, снимая с головы капюшон из толстого фиолетового бархата, отороченный мехом горностая. Вопреки установленной моде, цилиндры и шляпы он не любил, что я ему, как наставник, охотно спускал, считая, что собственный стиль важнее вечно несущихся куда-то тенденций. Волосы у него были сейчас стянуты черной лентой в хвост, являя взгляду соблазнительный изгиб изящно-лилейной шеи, берущей начало из бархатных складок плаща.
Тихий хруст тонкой корочки льда и заиндевевших листьев под ногами...
- Ты так и не сказал, зачем мы здесь, – решился я осторожно напомнить ему. Мы неспешно шли по аллее, отыкивая могилу неизвестного, которого Лоран захотел навестить перед исчезновением из Парижа, в чьих землях зима уже подходила к концу. На этом кладбище покоились только знаменитости и другая аристократия, поэтому вероятность того, что это могли быть его родители, я тут же отмел и почти одновременно с этим меня поколебало неприятное чувство от внезапной догадки.
- Ты пришел к нему?
Лоран остановился и посмотрел на меня. Его взгляд был каким-то странным и я бы не удивился, если бы выяснилось, что он вообще не услышал моего вопроса. Однако, это было не так.
- Да. Я пришел к Валентину. Я хочу попрощаться с ним.
Я молча смотрел на него, пытаясь скрыть свою буквально детскую ревность, невольно возникающую при одном только напоминании о рыжеволосом скрипаче, что оставил своим существованием такой глубокий шрам в сердце Амати. Я ничего не мог поделать с этим. Все бы отдал за то, чтобы Лоран раз и навсегда забыл о нем, о Валентине, о неведомом мне Вольтере, что – даже ступив в могилу, не хотел освободить его от своей любви.
- Андре...- Морель, словно желая мне что-то сказать, поманил к себе пальцем, и, когда я вопросительно склонился к его уху, взял мое лицо в руки и поцеловал в губы, а после, отстранившись, промолвил: – Не стоит ревновать, ведь он уже мертв.
- Мертв...- машинально повторил я. Лоран кивнул и мы продолжили путь.
Через некоторое время, устав бесцельно бродить среди надгробий, мы нашли смотрителя, и, выяснив, где могила Валентина Вольтера, довольно быстро нашли ее.
Это оказался довольно примечательный монумент, в виде каменного ангела из белого мрамора, что опустил голову, и, сцепив в молитве трепетные руки, возвышался над усыпанной цветами могилой. Розы и гвоздики – старые и уже почерневшие, а также новые – напитавшиеся морозом. Самыми свежими были белые лилии, покоившиеся поверх всех остальных подношений. Было видно, что это место навещали часто.
- Он писал прекрасную музыку, – словно почувствовав, о чем я думаю, сказал Лоран.
Я это знал, вспоминая, как переставало мне подчиняться сердце и чувства, когда Морель на своей скрипке воспроизводил мне композиции этого человека. Музыка, о какой раньше я даже помыслить не мог.
Имел ли я право в таком случае считать его недостойным своего ученика и возлюбленного, считать себя лучше, чем он?
Ни в коем случае.
Внезапно Лоран остановился и я, проследив направление его взгляда, понял, что не мы одни в этот безжизненный, голубоватый от сумерек час решили навестить могилу известного композитора.
За деревом на скамье, перед лицом статуи, кто-то сидел.
