- Что ж, ладно, прекрасно...- я подошел к небольшому застекленному шкафчику, и, достав один из хрустальных бокалов наполнил его виски, после чего опустошил до дна, пытаясь справиться с эмоциями, которые, если им поддаться, могли легко разрушить все построенное ранее. Несмотря на свой более чем сдержанный характер и воистину ангельскую терпеливость, я ничего не мог поделать со вспышками примитивной ревности или гнева, что порой проступали подо всем этим, выдавая мою вспыльчивую итальянскую натуру. Лучше уж я напьюсь до беспамятства, чем буду закатывать позорные скандалы с истериками и битьем посуды.
Когда я собирался осушить уже третий стакан, в мою руку вцепились пальцы, так и не дав мне его донести до рта.
- Хватит, Андре, не надо. – Лоран смотрел на меня со странной печальной задумчивостью.
- Не надо? Ты предпочтешь, чтобы я кричал на тебя? – не успев подумать, что несу, неожиданно спокойно поинтересовался я. И понял, что уже не контролирую себя. Плохо. Пора с этим завязывать.
Лоран помолчал минуту, а после ответил:
- Не знаю, люблю ли я Валентина, но точно знаю, что люблю тебя. Очень сильно, Андре. Поэтому, если тебе хочется, кричи. Я стерплю, если тебе от этого станет легче.
Поставив стакан на стойку, я поглубже вздохнул. Желание скандала мгновенно пропало, ярость улеглась. Амати снова смог подобрать ко мне нужный ключ.
Морель вскрикнул, когда я схватил его за плечо и рывком притянул в свои объятия. Никогда не мог понять, откуда бралась во мне эта диковатая грубость, стоило только напиться. Должно быть, проявлялось неведомое мне альтер-эго. Мой собственный, взятый в тиски разума и воли Монстр.
- Прости меня, – прошептал я ему на ухо, зарываясь пальцами в шелковистые кудри, лежащие на спине, – Я не обижу тебя и никогда бы этого не сделал. Не по своей воле.
- Знаю, – сказал он, – Даже такого грешника как я, Создатель не обделил хранителем.
В ответ на это я не смог удержаться от смешка и лишь найдя его губы, приник к ним, как приникают к источнику с живой водой. Из его уст я готов был пить сколько угодно и мне всегда будет его мало. Пускай поют молитвенные хоры, но ни за что в жизни я не поверю, что те чувства, та любовь, что вызвал во мне этот сын Адама, преступна и отвратительна. Никогда. Ни сейчас, ни потом. Приди же в мои объятия, нежный цветок. Ты мне нужен, как никто другой на этой Земле.
- Мой архангел, – прошептал Лоран, распустив мне волосы и погладив вьющиеся локоны, – Тайная любовь иконописца.
Не знаю, отчего, но в те мгновения, когда я развязывал ленту на его волосах и видел, как они расстилаются по изящным плечам, меня охватывал такой восторг и блаженство, что я был готов целовать эти плечи, губы и локоны сколько угодно. Это ощущение едва ли можно было сравнить с плотским оргазмом. Что-то неясное, неопределенное, мечущееся между душой и телом, но от этого еще более восхитительное и чарующее. Судя по сияющим глазам Амати, в которых я видел немое восхищение, я тоже казался ему прекрасным, хотя для большинства окружающих был более чем непримечательным на вид. Разве что, отличался необыкновенной простотой и прямостью черт. Быть может, трактаты древних не лгут и в волосах и впрямь заключена душа человека, которая, освобождаясь от тисков лент и шпилек проявляет ее хозяина в истинном свете. Я этого не знаю и вряд ли кто-либо узнает истину вообще, ведь ее может не существовать всеобщей.
Сейчас моя истина заключается в том, чтобы сомкнуть объятия теснее и как можно глубже окунуться в ласки моего милого Асмодея, этого благозвучного Орфея, любимого мной Лорана. Это все, что сейчас имеет значение.
- Mon Dieu…- выдохнул он, когда наши губы разомкнулись. Я накрыл его рот пальцем:
- Тише, он тут не при чем.
По устам француза скользнула слабая улыбка, вслед за чем он обвил меня руками за шею, позволяя приподнять свое тело и целиком и полностью вверить себя в мою волю.
Лоран всегда был моей слабостью, моим тайным оазисом среди безграничной пустыни жизни. Спроси у меня кто-нибудь, где я ощущаю жизнь во всем ее многообразии, то я ответил бы, что в объятиях любимого: мгновение в кольце рук Лорана было для меня живее и сладостнее всех прочих, наполненных житейскими страстями часов моего пребывания в этом мире. И я не променял бы их ни на какие другие.
Лаская в своих объятиях, я беззвучно шептал ему слова любви, недостижимые для слуха, но легко осязаемые, словно слабый ночной ветер. Мой Амати, моя любовь, моя боль, мой грех, моя тайна, мое сердце...
Для самого меня оставалось непостижимым, что я совершенно не боялся и страшился одновременно его потерять. Мне было совершенно себя не жаль, вот только почему...
