– Но вы правы, – Андрей снова закурил, – Лом тоже появилась в нашем доме именно тогда, конечно. Ее порекомендовал кто-то из врачей. И не ошибся. Я действительно стал высыпаться, перестал чесаться, стискивать зубы и занял почетное место родительского аксессуара на таком модном виде светской жизни девяностых годов, как шашлыки.
Гуров улыбнулся.
– На самом деле родители просто перестали ругаться при мне. Лом стала любовницей отца, а мама смирилась.
– Почему у Киры Ильиничны такое прозвище?
– Она из тех, кто видит цель и не видит препятствий. Только средства. Так что против нее нет приема. Фамилия ей идет, конечно.
Гуров встречался с такими убийцами. Они никогда не действовали импульсивно, признавая только трезвый холодный расчет.
– Когда в ваш дом вошли люди искусства?
– Следом. Когда отец погрузился в кино и Киру, мать, наверное в пику ему, увлеклась изящными искусствами, прежде всего живописью. Начала помогать энгельсской картинной галерее, давать деньги на чучела в крошечный музей биофака СГУ. Мы даже ездили с ними в экспедицию. Но все закончилось печально.
– Почему?
– Через неделю после нашего отъезда из палаточного городка при очень странных обстоятельствах исчезла девушка, которая играла со мной. Группа спешно вернулась в Саратов.
Гуров отправил короткое сообщение Штолину и спросил:
– Кто из богемных знакомых, приходивших в ваш дом, был особенно талантливым?
– Ну, Чувин, конечно. Мама любила общаться с этим брюзгой и возиться с его вредным внуком. Еще у старика было несколько давно прославившихся учеников. График Строкин, пейзажистка Мискив, – Колосов задумался. – Оба в Израиле уже давно. И Задрот.
– Что?
– Мамин протеже, к которому я ревновал. Охрана прозвала его так за оленьи глаза и робость. Он даже картины свои не подписывал, – Колосов скривился с презрением, – потому что они были далеки от идеала. Хотя перерисовал всю нашу семью и прислугу в какой-то момент.
– Этого художника звали Иннокентием Золкиным?
– Ну, я уже сказал, как его звали дома. Но он мог быть и Золкиным. Какая разница?
– У вашей мамы могли быть с ним романтические отношения?
– Это исключено. Она восприняла то, что однажды он перестал у нас появляться, очень спокойно.
«Или сделала вид», – решил Гуров.
– Ей скорее льстил его мучительный, страстный и трепетный интерес к нам, нашей любви к голубым розам, фильму «Не покидай». Он даже написал ее портрет в одежде, похожей на наряды Принцессы и Королевы. Помните, там была песенка про наряды? Моя мать была максимально далека от женской безоглядной алчности, о которой там поется, но не менее прекрасной, чем героини фильма.
– Речь об этом портрете? – Гуров показал фото картины, сфотографированной им в холле гостиницы.
Колосов мельком взглянул на экран телефона и замер:
– Да. Она продается?
– Принадлежит музею. Была передана в дар внуком художника Чувина.
– Понимаю, – кивнул Колосов, – подписи не было. Иначе внучок Чувина давно бы ее нам продал.
– Давайте вернемся к ночи, когда умерла ваша мать.
Колосов медлил, глядя, как горит его зажигалка. Казалось, его взгляд ищет в пламени отсвет прошлого.
– Чем я могу помочь? Это случилось много лет назад, ночью. Зина меня уложила, оставив на тумбочке молоко и печенье с шоколадной крошкой. Мама прочла сказку, включила ночник и ушла.
«Однако, – мысленно отметил Гуров, – даже мельчайшие детали запомнились».
– Начнем с простого. Кто был в доме?
– Мы с мамой, само собой. Зина и Лом. Кира оставалась на ночь, чтобы сделать мне тонизирующий массаж перед утренней аквааэробикой. У нее уже тогда были конфликты в блоке для прислуги, поэтому она ночевала не там, а в гостевой. У Зины всегда была в нашем доме комната в цокольном этаже. Она жила там, когда я болел. Отец уехал на охоту и вернулся уже поздно утром.
– Ночью было тихо?
– Я плохо спал. Мне снились кошмары, неизбежные для члена нашей семьи.
– Маковые поля со смертельным дурманом, как на прощальной церемонии с Флорой?
Колосов резко обернулся к нему.
– Да, это мы тоже знаем, – продолжал Гуров.
– Но в предположении ошибаетесь, – голос Колосова стал тихим, будто тонул в голубой реке, несущей свои воды мимо. – В детстве отец читал мне только три сказки, – он загнул пальцы: – «Красавица и чудовище», «Аленький цветочек» и «Рапунцель». Все – про наказание за сорванный запретный цветок. Он всегда говорил, что воспринимает меня, маму, наш дом, оранжереи – все, к чему прикасается, как зачарованный сад, в который запрещено вторгаться другим.
– А что вам читала мама?
– Мы читали разные книги. Но чаще всего она открывала третью историю «Снежной королевы».
– «Цветник женщины, которая умела колдовать».
– Про женщину, которая насильно удерживает девочку с помощью магии цветов.
– Ваша мама чувствовала себя пленницей отцовских оранжерей?..
– Или предчувствовала, что у нее рак груди, о котором никто не знал. Что она не сможет спасти меня, как Герда Кая. Потому что навсегда останется в чудном домике, утопающем в цветах.
– Проведенное вчера исследование останков вашей матери доказывает, что у нее не было агрессивной формы рака молочной железы.
