Вайолет велела мне не думать, и я стараюсь следовать ее совету. Я гоню прочь мрачные мысли, которые говорят мне, что Майлз предаст меня, как и его брат, и что я должна в тысячу раз лучше защищать от него свое сердце. Вместо этого я беру его за руку.
И, честно говоря, от облегчения на его лице у меня наворачиваются слезы. Его пальцы сжимают мои, и он осторожно отстраняется и помогает мне выйти из машины.
Я медленно выхожу наружу, но, прежде чем начать говорить, откашливаюсь. Потому что слова будто застревают у меня в горле.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.
– Приглашаю тебя на свидание.
– Свидание?
– Я должен был сделать это раньше, но слишком многое мешало, – он качает головой, не отпуская моей руки. – Черт, это всего лишь отговорка. Причем хреновая. Настоящая причина в том, что я не уверен, что смог бы пережить твой отказ.
– Почему ты думаешь, что я не откажу сейчас?
Он слегка приподнимает плечо и, глядя на меня, словно пытается проникнуть в самые потаенные уголки моей души. Это вызывает у меня смешанные чувства, однако я ловлю себя на мысли, что хочу дать ему то, чего он добивается. Поэтому я решаю согласиться.
– Нет, я не собираюсь отказывать тебе сейчас.
Его улыбка ослепительна.
– Хорошо. Пошли, – говорит он, увлекая меня обратно тем же путем, которым пришел сюда.
– Подожди, – говорю я, ныряя обратно в машину и роясь в сумочке в поисках его телефона. – Ты, наверное, хочешь его вернуть.
Он улыбается и убирает его в карман.
– Подожди, – говорю я, пытаясь остановить его. – Куда мы идем?
– На наше свидание, – отвечает он.
– Ты хочешь сказать, прямо сейчас?
– Я не имел в виду, что это произойдет через три недели, дикарка, – ухмыляется он. – Мы идем на свидание прямо сейчас, пока твои нервы не сдали.
Я хмурюсь, но позволяю ему вести меня дальше. Мы поднимаемся по пандусу в главный коридор, который ведет к раздевалкам и проходит под общественными коридорами наверху. Этот коридор предназначен для игроков и персонала, и у меня сразу возникает ощущение, что мы не должны здесь находиться.
Но когда это меня останавливало?
Я расправляю плечи, и мы направляемся в раздевалку, у входа в которую я снова упираюсь. Он не обращает внимания на мои усилия и настойчиво тянет за собой, почти втаскивая меня в дверь, и не останавливается, пока не доходит до шкафчиков и скамеек, расположенных в форме подковы. Все они пусты, кроме одного.
– Майлз?
– Сядь, – настаивает он, отпуская меня и указывая на скамейку рядом с сумкой.
Он опускается передо мной на колени, и мое чертово сердце замирает.
– Ты говоришь, что не любишь меня, – говорит он непринужденным тоном, развязывая шнурки на моих ботинках. – Но я тебе нравлюсь?
Вместо ответа я хмурюсь.
Майлз проводит рукой по одной из моих лодыжек, обхватывает ее и снимает первый ботинок. Шнурки уже развязаны, что значительно упрощает процесс. Его теплая ладонь на мгновение поднимается к моей икре, согревая ее через носок, а затем он достает из сумки конек и надевает его мне на ногу. Он аккуратно ставит мою ногу на пол и повторяет те же действия с другой. К тому времени, как он заканчивает, я уже сильно кусаю губу.
– Катание на коньках? – Я пытаюсь отшутиться. – А ты помнишь, когда мы в последний раз катались…
– Это не считается, – возражает он. – На тебе ведь не было коньков. Ты упала, потому что была в уличной обуви. И к тому же, насколько я помню, никогда раньше не выходила на лед.
Я не рассказывала ему, что уже стояла на коньках. У Инди был период, когда она мечтала стать профессиональной фигуристкой, и родители просили меня водить ее на местный каток во время свободных вечеров. Обычно у них не было коньков моего размера, поэтому мне приходилось пользоваться хоккейными. Отсутствие зубцов на их лезвиях всегда пугало Инди, но не меня. Я довольно быстро к этому привыкла.
Но зачем портить такой сюрприз?
Майлз быстро и туго зашнуровывает мои коньки, и мне даже нравится, как он это делает. Гораздо лучше, чем когда мне приходилось делать это самой.
– Удобно? – спрашивает он, похлопывая по коньку.
– Да.
Он присаживается рядом со мной и, достав из сумки коньки, ловко надевает их, затягивает шнурки и вскакивает на ноги.
– Готова?
– Да.
Я позволяю ему помочь мне встать на ноги, пока мы не покидаем раздевалку и не оказываемся в коридоре, покрытом резиновыми матами, ведущими к арене. Дверь уже открыта и ждет нас, освещенная лампочками.
– Как это возможно?
– Я договорился с одним человеком, чтобы он дал нам час побыть наедине. – Он выходит на лед и, сделав широкий круг на коньках, возвращается ко мне. – Не бойся упасть. Это самый сложный урок, который нужно усвоить.
– Я не боюсь, – говорю я, слегка прищурившись глядя на Майлза.
– Я слышал совсем другое.
– О, кто-то сплетничает обо мне и моем так называемом страхе упасть?
Я опираюсь на перегородки по обе стороны от меня, что позволяет нам смотреть друг другу в глаза. Майлз начинает приближаться ко мне, и его пристальный взгляд заставляет меня нервничать.
– Я никогда не говорил, что ты боишься упасть, Уиллоу. Я лишь сказал, что ты в целом трусливое создание.
У меня отвисает челюсть.
