Кто бы мог подумать, что эта старушка еще при папеньке покойной Ирины-Иоанны работала заместительницей тогдашнего начальника разведуправления, и сотрудники опасались ее за тяжелую руку и острый язык. И за прошлое – приятнейшая Дорофея по юности была ликвидатором. В архивах Управления сохранился позывной доброй старушки – Черная Мегера, и Люк весело и немного с опаской косился на нее, разливающую молоко из ведра в огромные кружки и что-то про себя напевающую.
Бабушка вдруг подняла голову, посмотрела на него холодными глазами убийцы, и Люк поспешно отвернулся. Ну ее к демонам.
Они сидели на завалинке у хутора и горстями ели красноватую вязкую бруснику, греясь на редком октябрьском солнышке.
– Рыбки не клюют на крючок, – ответил Кембритч, тоже морщась и доставая сигарету, чтобы заглушить приятным вкусом табака мерзкое ощущение кислятины. Отказаться от угощения он не рискнул. Подозревал, что Майло – тоже. – Не верят. А я, признаться, уже устал просиживать задницу у кабинета министра. Надои, удои, корма, зерновые, силос. Я скоро сам замычу, Майло.
– Главное, чтоб рога не отросли, – откликнулся начальник, терпеливо доедая угощение. – Ты, конечно, рисковый парень, Люк, но после этого не отмоешься.
– Ты меня отговариваешь? – виконт тряхнул сигаретой, и пепел полетел на землю. Солнышко грело, и он расстегнул куртку. – Ты ли это, Майло?
– У меня тик начнется, если ты еще что-нибудь сломаешь, артист хренов, – пробурчал Тандаджи, принимая из рук ласково улыбающейся Мегеры кружку с парным молоком. – Я подумаю, дай мне время до завтра.
– Молодой человек, я так и буду перед вами с вытянутой рукой стоять? – неприятно прошелестела бабуся-ликвидаторша. – Берите, курящим молоко особенно полезно.
Люк молоко не любил с детства, но поспешно затушил сигарету, пробормотал «спасибо», взял кружку из крепких старушкиных рук и послушно начал пить.
Марина, понедельник
«Итак, что мы имеем. Старшая сестра украдена драконом. Вторая замучена королевскими делами. Одна пропала в горах, другая ходит непривычно угрюмая и собирается бросать учебу. Самая младшая чудит в школе, и, похоже, превращение из деревенской девчонки в принцессу вскружило-таки ей голову. И только ты бодро шагаешь над пропастью, потому что подсела на адреналин, а заняться тебе нечем».
Я дочистила зубы, скептически глядя на себя в зеркало. Вчера я проколола уши, сделала сразу шесть дырок – и в мочках, и в хрящиках, – и сразу прикупила себе некрикливых сложных серег, цепочек и прочей радости. И сейчас, глядя на свое отражение, впервые подумала, что веду себя, как подросток в период бунта, дорвавшийся до свободы.
Мартину, правда, понравилось: он сказал, что длинные серьги совершенно изумительно сочетаются с моими короткими волосами. Он же не знал, как болели с непривычки мочки и как распухла эта красота вечером. Поэтому сегодня в ушах скромно красовались гигиенические гвоздики.
Утро понедельника, после того как мы узнали о пропаже Полли, выдалось нелегким. Все выходные искали информацию, надеялись, что сестричка быстро найдется. Василина была непривычно тяжела и сосредоточена. Отец – рассеян и задумчив. Мариан быстро позавтракал, сухо попрощался и ушел. Опять он переживал всё как свои личные ошибки.
Алина вяло ковыряла ложкой чудную творожную запеканку и сидела, надув губы. Хотела бы я знать, что у нее произошло. Ребенок отговорился плохим самочувствием, но я прекрасно помнила, как она бегала на уроки с температурой, и не верила. Но давить не стала – переболеет и сама расскажет.
Каролина уже ушла в школу, торжественно пообещав, что не будет больше хамить учителям и принимать подарки от одноклассников. Василина долго втолковывала ей, что малявку задабривают не потому, что она такая замечательная сама по себе, а потому, что она сестра королевы. И дети, скорее всего, давно уже науськаны папами и мамами, чтобы подружиться с ней и стать ближе к трону.
У меня в школе подруга была одна, Катька Спасская, и она точно дружила со мной не за какие-то привилегии. Интересно было бы узнать, что с ней, кстати. Надо найти, пообщаться. Если захочет, конечно. Последний раз мы с ней виделись… за неделю до переворота.
Воспоминания о Катюхе разбередили во мне и другие – и я закуталась в теплую кофту, уселась во влажное кресло на веранде, выходящей в парк, велела горничной принести мне кофе и долго созерцала желтую и красную пышность деревьев, позволяя мыслям течь свободно, как сигаретный дым над моим столиком.
Я вспоминала наши последние дни во дворце, вспоминала, как тревожно мне было и как боялась я мамы – похудевшей, нервной, резко двигающейся. Мы все чувствовали: что-то происходит, – и сбивались в свою сестринскую стайку, чтобы поддержать друг друга. Одна Ангелина была безмятежна, и ее спокойствия хватало на нас всех.
Но иногда мне не хватало выдержки, и я забегала к матери в комнату, обнимала ее и твердила, как я ее люблю.
– Все будет хорошо, – уверяла она меня, а я не могла оторваться, вдыхала ее запах и верила, что все правда наладится. Зря верила.
