Я долила себе кофе из кофейника и невольно прикоснулась ко рту. Тогда я была просто уничтожена ее поступком, а сейчас думала: мало получила. Да и вообще за то, что я творила, мне точно воздавалось недостаточно.
Сестры не разговаривали со мной почти неделю, до приезда Мариана. Только отец провел со мной тяжелую беседу, но я его не слушала, мрачно и упрямо глядя в окно, да маленькая Каролинка болтала, не подозревая, что рядом с ней – изгой нашего семейства. Я упивалась своей правотой и обидой, пока не увидела однажды, как горько рыдает Василина в библиотеке, уткнувшись в привезенные на выходных Байдеком газеты – тогда они просто пестрели нашими и материнскими портретами и соревновались между собой в гнусности и поливании грязью.
С этого момента я напросилась к экономке – помогать по дому. Пыталась объясниться, заговорить с девчонками, но от меня отворачивались, как от пустого места.
Первой помирилась со мной, как это ни странно, Василина. Я несколько дней ходила за ней хвостом, косноязычно извинялась, плакала, потом впадала в истерику и кричала: я так и знала, что никому не нужна! Пряталась в саду, мечтая о том, как замерзну и умру, а они найдут меня и пожалеют, что так обращались. Прикидывала, не перерезать ли мне вены – но я всегда боялась боли. Пекла Васе оладьи, писала ей каждый день письма с объяснениями и извинениями и подсовывала под дверь ее комнаты. А в пятницу, прямо перед приездом Мариана, ушла в лес гулять и жалеть себя, дошла до качелей, полетала на них – и решила, что придется мне уехать и жить одной, потому что сестры правы, я злоязыкая и отвратительная и выносить меня невозможно. И не заметила, что уже стемнело.
На обратном пути мне встретилась Василина. Она спешила навстречу, укутанная в какую-то шаль. Увидела меня, выдохнула, отвернулась и пошла обратно.
Я догнала ее. Снова начали чесаться руки, но я терпела. Вася почти бежала, я упрямо шагала рядом и шмыгала носом. И потом, понимая, что не выдержу больше этого молчания – в груди все кололо, и я начала задыхаться, – ухватилась за нее и заплакала навзрыд.
Вася всегда была самой доброй из нас.
– Дурочка ты, – сказала она, обнимая меня и ожидая, пока пройдет приступ, – мы все равно любим тебя. Хоть ты и очень больно мне сделала, Мари. Ты пойми, прошлого уже не изменишь. Мы должны быть вместе, должны помогать друг другу. А не добавлять лишних волнений. Вот ты сейчас ушла – и пропала. Поля сидит с Алинкой и Каролиной, а мы с Ани и отцом бросились тебя искать. Неужели тебе это нравится?
– Я больше не буду, – пообещала я сипло, счастливая, что со мной разговаривают. Эх, если бы я знала, как ошибалась!
Потом я поняла: мое счастье, что на тот момент Мариан был на работе. Он бы мне не простил. А Вася – она всегда меня жалела и всегда прощала. И мужу ничего не рассказала.
Я помню, как они вышли к завтраку после того, как он приехал, – и сестра смогла наконец сообщить ему о беременности. Вы видели когда-нибудь ошалевшего медведя? Мне казалось, он сейчас то ли заплачет, то ли бросится в пляс, то ли кинется всех обнимать.
А еще я стала натыкаться на них по дому – они то уютно сидели-дремали в одном кресле, и мы все ходили мимо на цыпочках, чтобы не разбудить, то бродили по парку, никого не видя, то проносились мимо меня в свою комнату.
Василина была счастлива. Я очень хотела радоваться за нее. И не могла – потому что насквозь была отравлена болью.
В парке начался дождь, мелкий, моросящий, но я плотнее укуталась в плед и осталась сидеть. Три сигареты в пачке – как раз хватит пройти дорогой памяти. Нужно, давно нужно. Иначе я никогда не примирюсь с собой.
Полинка частенько носилась по поместью и вокруг него, знакомилась с фермерами и их детьми. И однажды прибежала испуганная – по словам крестьян, опять в округе появились чужие люди, которые ходят по домам и расспрашивают, не живет ли где неподалеку семья из шести сестер. А в один из будних дней, когда Мариан был на службе, в дом постучали.
Открыла экономка, говорила долго, не пуская гостей на порог. Каким чудом никто из нас не попался им на глаза? Потом уже пожилая домоправительница рассказала, что представились мужчины сотрудниками Государственного полицейского управления, что задавали те самые вопросы и интересовались, где хозяева.
Василина слушала это и становилась все бледнее, да и остальные были испуганы.
– Уезжать вам надо, девоньки, – сказала мне повариха Байдека Тамара Дмитриевна, научившая меня печь оладьи. – Что же мы, без глаз и без ушей, не понимаем ничего? Имена у вас больно приметные, сердешные вы мои. Из нас никто ничего не скажет, и люди вокруг честные живут, но мало ли, дите сболтнет или по пьяни кто-нибудь проговорится…
