Тем временем страну продолжало лихорадить. В столице ловили заговорщиков, шли бесконечные аресты и судебные процессы, лорды спорили о том, кто будет управлять страной. До нас долетали клочки информации – то за выдачу принцесс назначена награда в сотню тысяч руди, то идут споры о том, чтобы превратить Рудлог в парламентское государство и изничтожить монархию, или о том, что заговорщики оказались не так уж неправы. Понятно было только то, что высовываться нам нельзя – мало ли как поменяется ситуация, если сейчас она вставала с ног на голову каждую неделю.
Новой весне и теплому солнцу мы радовались как обещанию спасения. Тяжелая зима сплотила нас, скрепила, заставила понять, что друг без друга мы не выживем, что мы все в ответе за родных. Признаться, я не стала вдруг снова тихой и доброй. Нет, демоненок, поселившийся во мне с летних событий, перестал извергаться слезами и истериками, но они словно переплавились в злую иронию по поводу нашего положения. Я больше не плакала. Шесть с половиной лет без слез – до того дня, как случай привел нас в дом Люка.
Я сжала зубы, переживая вспышку злости, и поспешно запила мысли о нем горьковатыми остатками кофе со дна кофейника. Тут же, как по волшебству, рядом появилась горничная, забрала кофейник, поставила передо мной новый, опустила тарелку с горячим еще печеньем.
– Ваше высочество, еще что-нибудь?
– Нет, Мария, – произнесла я, неохотно выплывая из своего оцепенения. – Спасибо, иди.
Я протянула замерзшие руки к горячему фарфоровому боку и не смогла сдержать вздох удовольствия – в пальцах закололо тепло, побежало по телу. И печенье было сладким, рассыпчатым и молочным, что окончательно настроило меня на благодушный лад.
Весной я впервые задумалась о том, что всем было бы легче, уйди я учиться и впоследствии работать. Мне было до слез жаль Ани с ее обожженными руками и упрямством, с которым она растапливала каждое утро проклятую чадящую печку, чтобы приготовить для нас простую кашу; я остро воспринимала разговоры о нехватке денег – и мне начало казаться, что я проедаю те куски, которые могли достаться сестрам.
Да и кому, как не мне, устраиваться на работу? Ани поддерживала дом и заботилась о младших, отец с одной рукой никому не был нужен. Я уже закончила школу. Поступление в высшие учебные заведения начиналось в июне, но я не сдала бы экзамены, да и учиться пять-семь лет позволить себе не могла. Зато могла уехать и снять с плеч Ангелины необходимость заботиться обо мне.
Я выбрала медицинское училище в пригороде Иоаннесбурга, в Полесье, по очень простой причине – в том году туда принимали по собеседованию, и медперсонал был так востребован, что правительство области предоставляло общежитие, небольшую стипендию, завтраки и обеды в столовой. И гарантировало себе пополнение кадров в областных больницах, так как выпускники были обязаны отработать по распределению три года.
В конце августа я уехала из нашего дома и вступила в самостоятельную жизнь.
Разной оказалась эта жизнь. В наше училище шли дети из неблагополучных семей, из детских домов, все потрепанные жизнью, злые, угрюмые, как и я, привыкшие кусаться. Поначалу я держалась от одногруппников и соседей по общежитию особняком, училась прилежно и чувствовала себя замороженной рыбой. Я словно зависла между двумя личностями и никак не могла понять, кто я. Я уже перестала быть Мариной Рудлог, но не знала, кто такая Марина Богуславская.
Через пару месяцев я совершенно случайно попала на вечеринку, где после доброй дозы пива парни подбивали друг друга на спор прыгнуть со второго этажа. Понаблюдала за ними, затем подошла к окну, свесила ноги, не обращая внимания на изумленные окрики и пьяный свист, прислушалась к себе – снова я ощущала жизнь, как на веревочных качелях в далеком имении Байдек. И прыгнула.
Наверное, меня спасло то, что весила я немного, – уже позже я узнала, что, даже со стула спрыгнув, можно заработать перелом. Отделалась я синяком под глазом – при приземлении наткнулась на собственную коленку – и потом две недели пугала преподавателей чернотой и последующими переливами вокруг глаза.
Мой поступок имел неожиданные последствия: парни были так впечатлены, что безоговорочно приняли меня в компанию местных авторитетов – детдомовских ребят-неформалов, мечтавших о создании своей музыкальной группы. К исполнению мечты они двигались, запираясь в одной из комнат и тренькая на гитарах под пиво, травку и ахи допущенных в святая святых девчонок. Парни одевались в кожу, носили серьги в ушах, языках и носах, выбривали головы, оставляя сложные узоры, делали себе крутые татуировки, ругались матом, частенько попадали в руки полицейских за хулиганство – и внезапно стали для меня источником эмоций, которых мне так не хватало.
