И все покатилось-полетело, и только иногда я выныривала – и снова погружалась в хаос. Занятия, практика, походы в больницу, помощь медсестрам, за которую я получала небольшие деньги и с гордостью отправляла их Ангелине. Приезжать домой я стала все реже – мне было невыносимо вспоминать, кто я есть, наблюдать нищету, в которую мы погружались все сильнее, и от слез, от обниманий с младшими сестрами, от вида замученной старшей я сбегала в училище, чувствуя постыдное облегчение.
Зато в общежитии было весело и бездумно. Регулярно проходили студенческие шумные пьянки, мы шатались по городу, совершали сумасшедшие безбилетные поездки в Иоаннесбург, бегая от контролеров или цепляясь за товарные вагоны. Я словно нашла себя – мой злой язык среди парней считался за достоинство, мою холодность принимали за классную стервозность, над моими остротами хохотали, и я поверила, будто обрела тех, кто меня понимает и кому я нужна.
До сих пор удивляюсь, как я сберегла себя – секс и наркотики были нормой в нашей компании, но от травки меня мутило, а прикосновения парней вызывали отторжение и злость. Со временем с моими принципами смирились и стали воспринимать как своего парня, с которым на дело – можно, а в постель – противоестественно.
Я выкрасила волосы в розовый цвет, и тогда же, с подачи друзей, познакомивших меня с мастером, на боку, у сердца, появилась первая татуировка – маленький взлетающий сокол с анаграммой старорудложского слова «память» на крыле.
– Узнаю это выражение лица, – сказал мне тогда старый мастер. – Скоро ты придешь ко мне опять. На это подсаживаются, как на наркотик.
Он оказался прав. Сокола мне оказалось недостаточно. А вот огненный цветок на спине намертво связал две мои личности, примирил меня с собой. Пусть никто не знал, что я Марина Рудлог – выбитые на теле символы не давали мне забывать. Это был мой вызов миру, мои корни, мои тайные знаки – и я, всегда боявшаяся боли, воспринимала жалящие прикосновения иглы с облегчением.
Ангелина и отец не могли не видеть, что со мной происходит, и в редкие приезды пытались меня воспитывать, осторожно просить опомниться, на что я огрызалась и уезжала. На летних каникулах и вовсе могла убежать из дома, шатаясь по окрестностям или попутными электричками добираясь до Полесья и встречаясь там с друзьями. Я начала регулярно попадать в переделки вместе с компанией. Однажды мы забрались в пустой богатый дом, что стоял на окраине городка. Там был бассейн, полный холодильник еды, бар с алкоголем и мощная аудиосистема. Впрочем, плоды чужого благосостояния удалось вкушать недолго – нас накрыл приехавший отряд полиции. Ани даже пришлось ехать за мной за много сотен километров, вызволять из участка и отдавать в залог те крохи, которые у нас были. Мне было стыдно и гадко, но на упреки я реагировала с вызовом, а потом и вовсе заявила, что справилась бы сама и что не просила обо мне беспокоиться.
Именно тогда Ангелина приняла решение перебраться поближе к Иоаннесбургу, чтобы иметь возможность контролировать меня. Они арендовали дом в Орешнике, а старый дом удалось продать только через год – и выплатить деньги за новый, чтобы приобрести его. Надо ли говорить, как я зла была на это решение?
Закончилось все на втором курсе, когда одно за другим произошли два события. Сначала нам впервые позволили наблюдать за операцией – из коридора, из-за стекла. Оперировали маленькую девочку, и я, замерев, наблюдала, как мясистые пальцы хирурга ловко управляются с инструментами, как бьется на мониторе ее сердце, как слаженно работают ассистенты, виталист и медсестра – как один организм, державший в ладонях жизнь ребенка. Именно тогда я поняла, что хочу связать свою жизнь с хирургией. И снова начала учиться.
А через несколько недель заводила нашей компании упился паленого алкоголя и чуть не умер. Его рвало, он ползал по полу комнаты, стонал, потом отключился, и мы, поначалу посмеивавшиеся, слава богам, вовремя сообразили – что-то не то происходит, и вызвали скорую. Приехали уставшие врач с медсестрой, осмотрели, сказали «еще один не жилец» и забрали его в больницу.
Работники скорой – святые люди. Их судят за равнодушие и цинизм, но попробуйте оставаться душевными людьми, когда ежедневно видите смерть и ежедневно же спасаете людей, которым это спасение не очень-то и нужно.
Вернулся наш друг через несколько дней – исхудавший, исколотый и такой же дурной, как раньше. Уже вечером он снова сидел с гитарой и пил пиво, а я смотрела на него и не понимала, как человек, побывавший на краю гибели, может так упорно снова идти к ней.
На следующий день я подошла к завучу и попросила помочь мне в устройстве на работу в скорую. Лето после второго курса и весь третий я работала ночами. Мне было где жить, нас кормили, и те небольшие деньги, которые получала, я высылала семье. Младшие уже учились в школе в Орешнике, Поля планировала поступать в институт на бесплатное, и мне очень хотелось, чтобы у нее была такая возможность.
