Как только Всеволод возвращался в деревню, то сразу же – уже на подъезде к дому, звонил и звал меня в гости… Этот месяц он только и говорили об Анне – он говорил, а я выслушивал его. Скульптор не находил себе места. Наши с ним разговоры затягивались глубоко за полночь и постоянно прерывались звонками супругов друг к другу, которые, как правило, заканчивались ссорами. В эти вечера скульптор мало вспоминал про дочь, он говорил и думал только об Анне… Что это было – страсть взаимная, самоистязание, любовь, привязанность друг к другу или же болезнь обоюдоострая, я до сих пор так и не понял.
Сам же дом скульптора начиная с декабря месяца, с того момента, когда у него родилась дочка, – вымер.
На крестинах народу собралось человек десять – двенадцать. Крестный и крестная, Аня и Всеволод, мама Ани с подружкой, еще три – четыре человека. По моей памяти, все. Больше, кроме Полины, мне никто так и не запомнился…
Мама Анны в это время преподавала в Южной Америке русский язык и литературу (ее муж остался в Америке – он тоже был преподавателем, но физики и математики и, так же как и она, преподавал в одной из местных школ). Выглядела мама Анны в тот день на добротные шестьдесят лет. Была при этом тучна и грузна. Ее глаза прикрывали очки. Лицо было серьезным и лишенным какого-либо выражения, лишь изредка на нем появлялось подобие мрачной и дежурной улыбки. Одета она была во все учительское – синюю блузку и темно-синий трикотажный костюм. Мама Анны неплохо ориентировалась в разговоре и всячески поддерживала натянутую до обнаженного нерва беседу – за праздничным столом. Мы сидели с ней напротив друг друга и имели достаточно неплохую возможность пообщаться, приглядеться и полюбоваться друг другом – мы изучили друг друга чуть ли не вдоль и поперек. Что мне вам сказать, друзья мои, про маму Анны – учитель – да, и судя по всему, не плохой учитель… А вот что касается остального, то… Взглядов Ирина Милосердова была старомодных, а в оценках несколько консервативна, агрессивна и безжалостна. Но, тем не менее и ко всему прочему, не скучна и не лезла за словом в карман лишний раз. Как человек же она была, с первого взгляда, не очень-то и доброй породы – одним словом – консерватор. Но здесь может быть и взгляд предвзятый. Видел я ее недолго, общался мало, за разговором особо не следил, выводов не делал, большую часть слов пропускал мимо ушей и так ничего и не запомнил и не понял из того, что она сказала в то утро за столом…
Что касательно подружки – ее ровесницы, так это была та еще фифочка – та еще штучка… Эта женщина была стройна собой и, несмотря на возраст свой достаточно зрелый – постиндустриальный и технический, была еще очень и очень даже и ничего. На ней были надеты плотно обтягивающие ее джинсы – типа леггинсов, свитер беленький и кой-какой макияж, сережки и всякое такое, модные сапожки яркие на высоком каблуке – можно сказать, что она была одета со вкусом и накрасилась сдержанно… Такую хоть сейчас на танец и в амур – миловидная, сочная, аппетитная – ах, елки моталки… Тремя словами про нее… Но было-то ей, как ни странно, – шестьдесят!!! И жила-то она уже как лет двадцать в Северной Америке, и была эмигранткой последней волны, и что она, собственно говоря, забыла в России… Да к тому же ко всему она была свободна (у нее недавно умер муж – сердце не сдюжило у парня)… Одним словом, та еще была тетка. С такой ухо держи востро. С такой не забалуешь и за пальчик свой лишний раз поостережешься – такой палец в рот не клади, а то без двух останешься, а то и трех, но на самый худой конец… и без пятерни – вот так я вам скажу!!!
– У меня есть очень хороший адвокат!
