Сказала она громогласно. Так, чтобы это все услышали. Сказала, как трибун, словно в колокол набатом ударила, вдруг и ни с того и ни с чего… Я выронил вилку из рук – чем сразу же и опростоволосился. Вилка ударилась о тарелку и перевалилась на стол. Вначале раздался ее звонкий стук о тарелку, а затем и тупой, но уже о деревянный стол. В то же мгновение я оказался под прицелом двух десятков разом вспыхнувших глаз. Ни фига себе дела, подумал я! Все уставились в мою сторону, я же перевел свой взгляд на приятельницу мамы Анны Петровны. Это было сказано ей столь неожиданно и не к месту, что за столом воцарилась всеобщая тишина. Причем мне показалось, что эти ее слова предназначались именно что для Всеволода. Через пару предложений, высказанных ею все в такой же завуалированной форме и с тонкими намеками и образными полунамеками, у меня не осталось и тени сомнения в том, что речь идет о разводе и об угрозе раздела имущества, а также ограничений по времени – в общении Всеволода с дочкой… Заморская леди стояла напротив всех посреди столовой, согнув одну руку в локотке. Второй же рукой она подпирала первую – ту первую, которую согнула и в которой держала дымящуюся сигарету. Все таращили друга на друга глаза и только и ждали, что она скажет дальше и чем, собственно говоря, она закончит ранее начатое. И она продолжила… Она расхаживала взад-вперед по столовой и с умным видом рассуждала о том, что, собственно говоря, ждет супругов, после того как произойдет развод и, как следствие этого, раздел имущества и девичья фамилия. Она все раскладывала по полочкам – по азбучным истинам. Она въедливо и дотошно расставляла нужные акценты по своим местам, так, чтобы до каждого из присутствующих дошло, кто же в конце концов прав, а кто виноват и кто останется ни с чем, в смысле без всего, после развода. Сева побелел. Он сидел на стуле ни жив ни мертв, сидел, выпрямив спину, и смотрел вперед себя, уставившись взглядом в пустоту.
– Он специализируется на бракоразводных процессах. Ему нет равных в вопросах раздела имущества!!!
После этих слов она подошла к банкетному столику и затушила сигарету о пепельницу – тем самым поставив жирную точку всему своему монологу.
Этот ее спич, судя по реакции гостей, не был чем-то из ряда вон выходящим для некоторых из них. Они приняли это за должное или же ловко скрыли истинные свои эмоции, и как ни в чем не бывало продолжили беседовать друг с другом за праздничным столом. Лишь мама Анны немного сконфузилась, покраснела и опустила глаза в свою тарелку. Я же после этого, как-то совсем уж затосковал и под незначительным предлогом, сославшись на свое плохое самочувствие, ушел вместе с женой домой.
После крестин Всеволод съездил на пару дней в Гольяново и вернулся обратно в деревню, в свой пустой дом, прогретый дотепла радиаторами водяного отопления. Сева буквально погибал от тоски и одиночества, когда оставался один в этом огромном доме, в этом лабиринте пустых зал и чуждых ему комнат. Он не мог жить один. Одиночество убивало его. Оно сжирало его душу – отрывая от нее кусочек за кусочком. Одиночество расползалось метастазами по всему его организму. Каждая новая пораженная клеточка, словно ненасытный зомби, перебрасывалась на сотни и тысячи других клеточек, пожирая их. В одиночестве он не мог ни спать, ни жить, ни творить – в одиночестве он сходил с ума. Жизнь ускользала от него. Ему не хватало рядом близкого ему по духу человека – близкой ему по духу женщины…
– Сев, пойди, сделай скульптуру, займи руки, сколько можно по дому из угла в угол шататься?!
– Как я тебе ее сделаю? По-твоему что, скульптуру сделать – это все равно что табурет сколотить?! Ты что, не понимаешь, мне для этого нужна муза, ты что, не видишь – я в депрессии?!
Всеволод подошел к шкафчику, открыл его и чуть ли не засунул в него голову. Покопался в нем – по его полочкам… Как только он высунулся из шкафчика наружу, я тут же увидел в его руке три или четыре таблетки, которые он сразу же и заглотил, запрокинув голову кверху.
Он пребывал в депрессии, и это так. В такие дни маска слетала с его персоны и он уходил в ТЕНИ – и это тоже так… Но в ту же секунду, как только раздавался чей то телефонный звонок, маска снова была на его лице и он выходил из своей ТЕНИ и моментом превращался в ПЕРСОНУ. Переговорив по телефону с кем-нибудь, из своих многочисленных знакомых и друзей, он возвращался к жизни и переставал раздражаться. Он начинал улыбаться, в нем просыпались эмоции, и тоска покидала его, ровно до того момента пока он не поговорит по телефону со своей четвертой по счету женой Анной и опять не уйдет из ПЕРСОНЫ в ТЕНИ, не забыв предварительно снять маску со своего лица…
– Ты что, опять с кем-нибудь по телефону трепался?! Я целый час не могла к тебе дозвониться. Ты почему мне не позвонил?
– Да нет, Ань, я всего-то пять минут с Мартыном разговаривал. Ко мне Вадим зашел, и мы с ним чай пьем.
– Пусть Вадим откликнется и скажет, что-нибудь, что бы я услышала его голос и поняла, что ты не врешь… Сева протянул мне трубку:
– Скажи чего-нибудь.
