— Да никто меня не путал! — усмехнулась она. — Думаешь, я сама не понимаю, что у меня нет перспектив? Людям вообще плевать на мои портреты! Всем до лампочки! Будь я хоть Ван Гог! Ха, они бы и Ван Гога сейчас запомнили только потому, что он отрезал себе ухо, а не за «Подсолнухи», например. Сейчас же тебе в рот заглядывают, только если ты популярен. Даже если ты бездарность и последняя сволочь! Но ты, Илья, ты — другое дело! Ты уже известен, тебя знают и любят! И это хорошо, что к тебе вернется талант, ты сможешь рисовать… донести до всех этих зацикленных на себе циников хоть что-то прекрасное! Может я, конечно, дура, но если ты нарисуешь хотя бы одну настоящую вещь, этого будет достаточно! И пусть они просто сфотографируются на ее фоне для Инстаграма или для Фейсбука, пусть даже краем глаза зацепят — этого хватит, чтобы там, внутри, в каждом… что-то изменить… Должна же быть польза от того, что у меня и у тебя есть талант! Какой тогда во всем этом смысл?
Илья закрыл глаза. Она и правда дура.
— И ты больше у него ничего не попросила? Деньги, славу, вечную молодость?
— Я не хотела у него ничего брать, — после паузы сказала Таня. — Это же просто обмен — мой талант в обмен на твой.
Или святая.
— Я что-то сделала не так? — в ее голосе зазвенели слезы.
Илья смотрел на нее. Ссутулившиеся плечи. Подавленный взгляд. Изломанная полоска рта. Раненый ангел с полотна Хуго Симберга.
— Да… — сказал он треснувшим голосом. — Ты… должна была сказать мне. До того, как подписывать контракт. Нельзя заключать никаких договоров с дьяволом!
— А если ради хорошей цели — можно?
Илью вдруг накрыло такой же тоской и безысходностью, как тогда, на похоронах Олега. Он стиснул Таню так сильно, словно хотел раздавить. Потом испугался, что может сделать ей больно. Опустившись перед ней на колени, он принялся трясущимися пальцами стирать слезы с ее лица.
— Ты ничего не поняла! Все не так! Он тебя обманул! Он нас обоих… обвел вокруг пальца.
Она всхлипнула.
— Господи, Илья, как ты вообще все это время жил, зная, что… они существуют? — спросила Татьяна громким шепотом. — Как вообще можно жить, зная, что… — она вдруг рассмеялась, — что они вот так, как мы, ходят и разговаривают?
Илья отстранился, заглянул ей в лицо — взгляд Татьяны был абсолютно безумным, в глазах застыл темный тягучий ужас. Илья похолодел.
— Ты не виновата! — сказал он, запустив пальцы в ее спутанные волосы. — Это моя вина. Только моя!
Черта с два! Черта с два он позволит вот так всему закончиться!
— Слушай меня внимательно, — произнес он строго. — Никуда в ближайшие дни не ходи. Вообще не выходи из дома. Будь осторожней. Ты теперь в большой опасности. Пусть Женя сейчас за тобой присматривает. Поняла? Дай мне слово!
Татьяна испуганно кивнула.
Илья оглянулся, словно хотел хорошенько запомнить полутемный интерьер, помолчал, уткнувшись в ее волосы, а затем сказал самому себе:
— Я все исправлю.
До Покровки он добрался мгновенно. Только успел на улице поднять руку, как сразу же рядом материализовалась обшарпанная «тойота», и водитель за пятьсот рублей стремительно домчал его до нужного адреса какими-то переулками.
Отдав деньги и взявшись за ручку дверцы, Илья окинул мрачным взглядом серую громадину знакомого дома, потом помедлил и поинтересовался:
— У тебя лопата есть? Или… гвоздодер?
Человек за рулем, парень лет тридцати в дешевой спортивной куртке, вопросительно поднял бровь.
— Простите?
Илья полез в карман, достал из кошелька стодолларовую купюру и, помахав ею в воздухе, пояснил:
— Я… ключи забыл.
Водитель кивнул, наклонился и выудил откуда-то из-под своего сиденья небольшой ломик с загнутым раздвоенным концом.
— Шикарно! — обрадовался Илья.
Забрав покупку, он вылез из машины.
— Удачи! — бросил водитель с легкой усмешкой и уехал.
Илья взвесил в руке шероховатый стальной стержень и направился в знакомый двор.
В мозгу пульсировало однообразное и мучительное: «Сука! Сука! Сука!».
На лестничной клетке все было без изменений: у двери слева — старое оцинкованное корыто, у двери справа — завернутые в полиэтилен банки из-под краски. Илья постоял какое-то время у нужной двери, затем приноровился и воткнул плоский край фомки в щель между дверью и косяком.
