Сквозь мутное время полностью

Отсюда, кстати, и террор, и расстрелы – для человека того времени вполне реальная вещь, например уничтожение правящих классов.

Это все носило не виртуально-метафизический характер.

Мы точно не знаем, хвост ли виляет собакой, или собака хвостом, есть ли война в Афганистане, или ее нам показывают по телевизору. А прошлое носило реальный характер.

И не то чтобы люди были более жестоки – люди были более решительны. Потому что отношения между каждым человеком и жизнью, непосредственным пространством жизни были более прямые. Человек просто ощущал себя частью этой жизни.

Но вот случилось следующее. В 1941 году коммунизм схлестнулся с крайне правым национал-социализмом. И победил его в 1945-м – при поддержке западных демократий. В итоге победил огромный рынок.

Либерализм одержал невероятную победу. Понятно было, что уже после 1945 года, в самый высший миг торжества Советского Союза, просматривалась его гибель.

Тоталитарные идеологии переставали действовать. Потому что те ресурсы, которые освободились после разгрома континентальной Европы и Германии, позволили развернуть невероятное общество потребления.

Расширить его за пределы Америки и бросить в европейские пространства, пространства формирования старых смыслов мира.

Об этом немало писали философы, и французская школа, и британские философы, которые размышляли о соотношении человека и массы.

Об этом размышляли и итальянские философы Джованни Джентиле, Бенедетто Кроче, Юлиус Эвола.

Как согласовать человека с большими смыслами больших величин? Как согласовать человека с метафизикой внутреннего выбора? Сегодня эти философы ушли в тень.

Но вот бунт западногерманских радикалов – Ульрики Майнхоф, Андреаса Баадера, Гудрун Энслин. Бунт, срывающийся, тотальный бунт против общества потребления, которое Майнхоф в своих трудах называет «свинским».

Она пытается постоянно пробиться к реальности, она и Энслин. В их дневниках видно, что вслед за Гарри Геллером, героем «Степного волка» Гессе, они ищут реальности, мечутся в коридорах.

Но их героизм, их сопротивление, их акции, похищение, например, глав германских банков, не дают того эффекта, которого они хотят.

Им кажется, что люди являются сонными куклами, до которых они не могут достучаться.

Они говорят: как же, мы готовы гибнуть, мы готовы истекать кровью, а вы просто тупые свиньи! – говорят они людям, говорят они членам немецкого общества. На них смотрят с удивлением, их просто не понимают.

Но это – высокий порыв. Что сравнивать!

Современное время в европейском пространстве, в России, конечно, примитивно по сравнению с 60–70-ми годами, когда философский пафос реального нигилизма еще сохранялся.

Когда еще Сартр был жив, когда еще внутренний экзистенциализм был актуален, соотношение внутреннего переживания по отношению к внешнему абсурду.

Сейчас, конечно, этого нет. И темы упростились и уплощились, и содержание предельных вопросов, которые ставятся нами перед собой. Какой же выход из этого процесса деградации?

Выход всегда один. Из постмодерна, а мы обсуждаем именно ситуацию постмодерна, выход есть только через личную жертву. Другого нет.

Любой концепт, любое самое сложное высказывание будет казаться просто пафосным, будет казаться как бы высказыванием. Ну и пожалуйста, это дело вашей группы.

Но позиционирование и постулирование своей жизни, как того дара, который ты готов принести в жертву на пути борьбы, готов сделать свою жизнь жертвой, является тем тезисом, с которым общество спектакля не знает, как бороться, и не знает, что ему противопоставить.

Но когда

это декларируется, об этом говорится.

Но когда актер говорит: да, я готов, чтобы моя гибель стала настоящей, я готов на сцене умереть и готов убить на этой сцене, общество спектакля говорит: как так? Извините, это уже другое, это чрезмерно!..

Даже скандал вокруг фильма «Школа» показывает, насколько общество спектакля не готово к реализму. Оно считает реализм правильным, но недопустимым.

Так вот, необходимо возвращение к реализму, к реализму критическому, возвращение к готовности самопожертвования, возвращение к этике рыцарских отношений, к готовности «оседлать тигра» внутри каждого из нас, словами Эволы, к готовности посмотреть в глаза страшной реальности смерти и конечности.

Только эта готовность явится залогом выхода из общества спектакля, из общества «как бы», из общества пафоса, из общества лжи – как внешней, так и внутренней.

Экономика всегда была и будет в реальности подчинена политической идее. Сначала мы продумываем образ мира, продумываем образ будущего.

Продумываем, пусть иногда ошибочно, как нам достичь этого образа будущего. Мы думаем об утопии. И под эту утопию подстраивается экономика. Экономика – это инструмент.