Казанскому архиерею удалось убедить сановников Священного Синода, что иеромонах Досифей тронут умом и что все это ему приснилось или привиделось. Однако правительственные комиссии, расследовавшие факты разбойных нападений на купеческие суда, изловили ушкуйников, которые, сознавшись, указали на своего главаря — дьякона Макария. Однако главарь Макарий неожиданно скончался за сутки до отправки его в Санкт-Петербург. Правда, за два часа до смерти Макария его посетил сам владыка Лука Конашевич, якобы для исповедания. По тому, как Макарий катался по полу, схватившись за живот, после ухода епископа, многим было ясно, что его отравили. Ведь Макарий мог не выдержать пыток и указать на истинного организатора шайки ушкуйников, пиратствовавших на Волге. Царские чиновники конечно же «не заметили» всех этих странностей. В это самое время они были очарованы, как дети красивыми причудливыми игрушками, золотыми перстнями, усеянными бриллиантами, которые чиновникам послал за старания сам господь бог, но руками Казанского архиерея.
Епископ Конашевич не стал больше испытывать благосклонность судьбы, которая, как капризная женщина, могла в любое время повернуться спиной к нему. Поэтому быстренько «узаконил» свое необоримое пристрастие к красивым магометанкам, получив от императрицы высочайшее дозволение на насильственную христианизацию и русификацию инородцев. Не знавшим церковных обрядов девушкам внушалось, что в лоно цветущего христианства можно попасть только через «исповедальную кровать» самого епископа Конашевича. И этот насильник в рясе, прикрываясь демагогией и внешне благочинными поступками, постоянно «охристианивал» молодушек в специальной келье Зилантовского монастыря, где правил бал преданный ему архимандрит.
Конечно, голубая мечта Луки Конашевича — это стать патриархом всея Руси, повторить карьеру бывшего Казанского и Свияжского архиерея Гермогена, который на костях инородцев, насильственно христианизируя их, дошел до высшей ступеньки иерархии православной церкви, разумеется, при полной поддержке царя Федора Иоанновича. Но пороки тяжелым балластом придавили его к грешной земле, и ему не удалось подняться по заветным ступенькам на высокий олимп патриаршества. Тогда его начала преследовать, как шизофреника, навязчивая идея: прорваться в лик святых. Ведь стал же преподный Гурий — первый Казанский архиерей — святым. Правда, архиепископа Гурия прислал в страну почитателей пророка Магомета сам Иван Грозный, хотя первосвятитель Гурий в свое время за предательство князя Ивана Пенькова и блудодеяния с его женой был приговорен к смерти. Но это наказание Гурию было заменено темницей, где он и просидел несколько лет[15]. И епископ Конашевич, хорошо зная биографию своего далекого одиозного предшественника, справедливо полагал, что и он не хуже этого Гурия и вполне достоин белых ангельских крылышек святого. Да, он, Лука, готов был в любую минуту сменить на голове митру на нимб святого, даже когда цитировал своим многочисленным любовницам — наложницам своего кумира, великого мастера интриг коадъютора Гонди (помощника Парижского архиепископа, а в последующем кардинала Реца; он возглавлял парламентскую фронду во времена правления кардинала Мазарини и королевы Анны Австрийской), о том, что «женщины могут сохранить свое достоинство в амурных делах только благодаря заслугам своих любовников».
Мурашкинцев увлекся своим рассказом и не заметил, как его сотрудник быстро пересек архиерейский двор и, запыхавшись взбежал по лестнице на второй этаж.
— Там в церкви нет никого! — выпалил милиционер. — Только следы остались. За подоконник кто-то хватался: вытер слой пыли.
— Значит, нам не показалось, — проговорил Мурашкинцев, — что этот отец Варсонофий где-то здесь прячется. Может, и Мусин тут притаился. — Мурашкинцев повернулся к Измайлову. — Кстати, этот Мусин по заказу убил одного московского муллу за большую мзду. А подкупил его мулла из той же мечети. Короче, священники не поделили деньги, что дождем сыплются на них из карманов верующих. Одним словом, эти попы, муллы — одного поля ягоды.
Мурашкинцев выглянул в окно: к архиерейскому дому не спеша, с какой-то стариковской степенностью шел молодой плечистый монах в сопровождении сотрудника угро. Это и был Варфоломей, старший из монахов, присматривавших за архиерейской усадьбой.
Прибывший монах слегка склонил голову и тихо, с покорством в голосе, как будто перед ним был сам владыка, пролепетал вопросительно:
— Чего изволите велеть?
— Изволю велеть, чтоб мне сейчас же открыли двери в галерею, — твердо произнес Мурашкинцев.
На миг монах Варфоломей замер, потом спокойно проронил:
— Владыка Иаков отпирает самолично эту дверь, когда идет на молебен…
— Это ты своей бабусе скажешь, — сердито бросил Мурашкинцев. — Хотя она-то как раз в первую очередь и не поверит этой байке. Думаю, ни одна верующая бабуся не видела, чтоб сам архиепископ, окруженный свитой, выполнял роль дворецкого, или, проще говоря, горничной служанки.
С этими словами Мурашкинцев подошел к монаху и, подозрительно осмотрев того, приказал:
