— Верно. — Митька налил полный бокал водки и залпом выпил.
— Браточки мои, хватит вам о делах, — подал голос Апанаев и капризно выпятил нижнюю губу. — Эдак вся жизнь пройдет в делах. Да и наша барышня грустна. — Он съел маслину и вежливо испросил окружающих: — Если вы не возражаете, пока музыканты отдыхают, я вам поведаю кое-что из истории прелюбодеяния, иначе говоря, о рогоносцах. — Он выжидательно посмотрел на всех и продолжил: — Ну, коль все молчат, значит, никто не против. — Апанаев не спеша вытер губы белой салфеткой.
«Этот барчук, видимо, решил позабавиться надо мной, — неприязненно поглядев на рассказчика, подумал Митька. — Или посыпать соли на рану».
— За историю человечества сколько же полетело голов страстных любовников за порочные связи с замужними женщинами! Если бы эти головы сложить в кучу, то образовалась бы гора выше самой высокой горы на земле — Эвереста. И несомненно, Валерий Владимирович, — Апанаев выразительно посмотрел на Рудевича, — при неблагоприятных обстоятельствах наши головы с тобой венчали бы пик этой горы.
— Значит, вы счастливые мужчины? — без особого интереса осведомилась Дильбара, и на ее лице появилось нечто вроде улыбки.
— О! Дильбара, как же вам идет улыбка, — восхитился Апанаев. — Будто солнце вышло. Кстати, Дильбарочка, я забыл сказать, что на этой самой высокой горе достойное место заняли бы и милые женские головки. В том числе и коронованных особ. Но что занятно, в тех случаях, когда рогами украшали королей и крупных государственных деятелей, то они на этом сомнительном фундаменте строили здание большой политики. К примеру, английский король Генрих VIII, правивший в шестнадцатом веке, используя супружескую неверность своей жены Анны Болейн, причислил к ее любовникам более ста своих противников, дабы расправиться с ними. Многие из них обвинялись в государственном преступлении, как состоявшие в любовной связи с королевой, так как супружеская измена возводилась в ранг государственной измены.
Рудевич хмыкнул:
— Вот так, Митенька, добрый ты молодец, знай наперед, ежели заберешься в постель к какой-нибудь королеве, значит, совершишь государственную измену, вроде как изменишь отечеству. Так что люби кого-нибудь попроще. Вот за любовь с замужней пастушкой самое страшное, что ты можешь получить, — это несколько тумаков. Вишь, леший задери, как женские тела при очень близком взгляде на них переливаются, как драгоценные камни, — то красным кровавым цветом, то голубым. В общем, кому как повезет. — Рудевич проглотил маслину. — Кстати, сейчас в Совдепии этого бояться нечего. Теперича свод законов Российской империи отменен, так что уголовная статья о прелюбодеянии — тое самое, приказала долго жить.
— Правильно сделали, — заметила Дильбара. — Разве можно таким юридическим костылем, как уголовный закон о супружеской неверности, подпереть общественную мораль? Разве остановишь законом настоящую любовь? Ведь рождение чувств не зависит от законов.
Рудевич поднял обе руки.
— Дильбарочка, сдаюсь. Сдаюсь, красуля моя. Ты абсолютно права. Надо еще шибче, крепче, изо всех сил любить замужних женщин и женатых мужчин. Чтоб они, окаянные, еле ноги таскали.
— Да ну вас. — Молодая женщина махнула рукой. — Я не это имела в виду.
— Но это тоже важно, — вмешался в разговор Апанаев. — Но если серьезно, ты, Дильбарочка, конечно же права. Ведь в основе закона о прелюбодеянии лежала возможность рогатого мужчины заявить об этом факте громогласно в публичном заведении, в суде. Разумеется, на потеху публике. И этот трагикомический факт, как солидную, интересную картину, помещали в прочную рамку закона. Дескать, эти рога, как исторические реликвии, охраняются законом. — Апанаев ухмыльнулся и продолжил: — Это одно. А другое — этот закон давал возможность рогоносцу, считавшему себя униженным и оскорбленным, отомстить своей половине за нанесенную личную обиду. Таким образом, все сводится к позору, к публичному полосканию грязного семейного белья и отмщению, сведению личных счетов. А посему, если выгодно кому-то из супругов затевать подобную грязную публичную «порку», делу дают официальный ход, если нет, то либо молчат, либо тихо-мирно разводятся на взаимоприемлемых условиях. Кстати, помните, как действовал Жорж Дюруа в «Милом друге» Мопассана. До поры до времени он молчал, что жинка его спит с министром, а потом, когда ему стало выгодно, использовал закон о прелюбодеянии против нее.
— Ну и какая же польза от этого закона нравственным устоям общества? — поинтересовалась Дильбара. И тут бросила: — Никакой.
— Между прочим, такой закон есть во многих странах мира, — заметил Апанаев.
— Дильбарочка, — начал заговорщически Рудевич, — сам-то я из крещеных татар и считал, что духовная семинария — лучшее учебное заведение из всех других. На этом я и остановился. А вот Анвар, — Рудевич кивнул на Апанаева, — не считал, что медресе — крыша всех наук. После окончания духовной мусульманской школы он, в отличие от меня, учился аж в двух университетах, в Казанском и Парижском.
