Именно здесь партизаны решили нанести удар. Разведчики Аргунцева прокрались под обломки моста и затаились там. Когда наступили вечерние сумерки, они подползли к двум пулеметным гнездам и без лишнего шума сумели убрать часовых и расчет в одном из них. Солдаты, дежурившие возле второго пулемета, были начеку и оказали яростное сопротивление. Пришлось забросать укрепление гранатами. В образовавшийся проем, по наскоро проложенным сбитым доскам, через замерзшую реку хлынули кавалеристы. Всадники отрезали конюшни и не позволили японцам биться в конном строю. Партизанская же конница, словно демоны возмездия, промчалась по селу и всадники зашвырнули полдюжины гранат в окна домов, где квартировали японцы. Затем в бой вступили пешие партизаны. Они отбросили охрану лабаза, где сидели заложники, и выпустили их.
Тояма понял, что совершил очередную ошибку. Он все же сумел организовать оборону и стал вытеснять партизан.
Арсений никогда прежде не участвовал в таком массовом ожесточенном сражении. Пули пробили его бекешу в двух местах. Японский пехотинец успел ударить штыком в голень ноги, но парень почти не почувствовал боли. Он мчался справа от командира и всеми силами пытался защитить его от опасности. Конные партизаны кидали замедлявших движение детей и стариков поперек седел и вывозили их из села. Остальные пленные бежали изо всех сил к реке и перебегали по мосткам на спасительный противоположный берег. Там их ожидали упряжки с санями.
Не все складывалось так ладно, как планировал партизанский штаб. В последний момент трусом и «шкурою» проявил себя командир небольшого соседнего партизанского отряда. Он струсил и не пришел на подмогу. Петр Губарев, который должен был переправиться левее по течению через брод и ударить во фланг замешкался, что позволило японцам быстрее организовать отпор. Петро жестоко поплатился за свою нерасторопность. Японцы повернули в сторону его наступавшего по заснеженной ниве отряда полевые пушки. Помимо этого его всадники попали под сильный пулеметный и ружейный огонь, и многие полегли на сельском поле, даже не прорвавшись в село. Сам Петр и несколько раненых, как и он, партизан попали в плен. Рудный и Аргунцев успели вывести своих людей. Они не оставили на поле боя раненых и увезли даже убитых воинов. Отряд уходил в тайгу, но что-то неспокойно было на сердце у ребят и командиров.
– Послушай, Юрий Михалыч, – обратился к Рудному Аргунцев. – Замордуют япошки наших ребят, ежели кто в живых остался. Предлагаю переговорить с Ганетой и обменять их знамя на пленных.
– Знаешь, Андреич, мне эта тряпка не дорога, но, в политическом смысле, не дело это – торговаться с таким врагом, как японцы, – ответил тот.
– Э, брат тут ты не прав! – воскликнул Аргунцев. – Знамя – это не тряпка, это честь солдатская. Не худо бы и нам свой партизанский флаг завести. А по тому, сколь рьяно будет полковник гоняться за полковой святыней, зависит и число погибших русских людей. Так что на переговоры он наверняка согласится. Мы с Арсением уже один раз смогли обойтись без лишних жертв, почему бы не попробовать еще раз?
– Валяй как знаешь, я не против, – согласился Юрий Рудный.
Партизаны хранили японское знамя в потайном месте, справедливо опасаясь нападения японцев на свою ставку. Пришлось Арсению с двумя бойцами лезть в самые дебри, чтобы привезти полотнище и древко Андреичу.
– Ну что, ребята, с Богом! – воскликнул Аргунцев, и кавалькада из десяти всадников, развернувшись, поскакала навстречу врагу.
Когда солдаты доставили в село раненых пленных партизан, Тояма, со свойственной ему жестокостью, стал вести допрос. Один из таежников грубо ответил полковнику, за что тут же был зарублен. Однако эта расправа несколько охладила ярость самурая. Он даже приказал перевязать раны оставшихся в живых пятерых русских и, прекратив допрос, занялся устранением последствий партизанской атаки. Через некоторое время ему доложили о том, что на противоположный берег выехал конный партизан с белым флагом. Он вызывает командира на переговоры.
Два непримиримых врага некоторое время молча рассматривали друг друга. Сухощавый, жилистый, крепкий, словно выточенный из слоновой кости, полковник Тояма с уважением признал в стройном, широкоплечем русском партизане профессионального военного.
«Судя по выправке, это русский офицер», – подумал он.
Именно с такими молодой Ганета сражался под Мукденом.
«Матерый рубака», – разглядывая шрам на виске японского офицера, с уважением отметил про себя Аргунцев.
– Господин полковник, – начал партизанский командир, – я уполномочен нашим командованием предложить вам произвести обмен попавших в плен наших воинов на воинское знамя, захваченное нами во время проведения рейда на ваши позиции.
Находящийся поблизости Юн Шен перевел его слова.
– Вы что, большевик? – задал вопрос полковник.
– Нет, я командир одного из подразделений Народной республиканской армии Дальневосточной республики, – ответил бывший ротмистр.
– Но республика уже не существует, – усмехнулся Тояма.
