Каллинвар отвернулся от Кровавой Луны и прошел в калитку. Таррон, Миркин и Дейнин не отставали.
Фейн стоял на крыше разрушенного здания, сложив на груди руки. Когда он провел ногой по земле, чтобы убрать песок, открылся белый камень. Он смотрел вниз, на центральную площадь, где сотни магов и священников Эфиалтира готовились к ритуалу перехода. В центре площади находилась яма, помеченная по кругу руническими кругами и заполненная сосудами с Сущностями, которые собирали веками в одном месте. Их красное сияние было почти таким же ярким, как сама Кровавая Луна. Даже со своего места наверху здания он чувствовал притяжение такого количества Сущностей, собранных в одном месте. Фейн знал, что ему потребуется все, до капли.
Он отвел глаза от площади и посмотрел на поразительную красоту алого неба. Свет Кровавой Луны заливал разрушенный город, и песок сиял розовым и красным оттенками.
За спиной Фейна послышались шаги. Гаррамон, держа руки за спиной и глядя на Кровавую Луну, встал рядом с ним.
– Брат Пирнил докладывает, что надписи почти готовы.
– Хорошо. Мы должны как можно быстрее приступить к ритуалу. Армии заняли свои позиции?
– Да. Все восемьдесят тысяч. В каждую отправлен герольд. Остальные армии и их маги уже должны были занять свои позиции, наши силы на Юге пришли в движение.
– Хорошо. Рыцари будут при деле, к тому же их станет меньше. Теперь пришло время следующего шага. Мы долго ждали, когда наступит этот день.
– Да, брат. – Гаррамон вздохнул, глядя на небо.
Фейн отвел глаза от красочного зрелища и посмотрел на старого друга.
– В чем дело?
– Все в порядке. Я просто задумался, – покачав головой, ответил Гаррамон.
– Многое изменилось за прошедшие годы, но мне хочется думать, что что ты по-прежнему мне доверяешь настолько, чтобы поделиться своими мыслями.
Гаррамон взглянул на Фейна, прежде чем снова поднять глаза к горизонту.
– Тебя когда-нибудь посещают сомнения?
– Какие?
– Любые?
Фейн улыбнулся, а потом коротко рассмеялся.
– Откуда такой вопрос? Ты перестал верить в Эфиалтира?
– Нет, разумеется. Просто… Сотни добровольцев вызвались принять Избранных. Среди них множество тех, кому еще не исполнилось двадцати. Они всего лишь дети. А это тяжелое бремя.
– Они истинные верующие, Гаррамон, и выбрали служение своему богу. Наша цель всегда заключалась в том, чтобы усиливать руку Эфиалтира. Ты знал, что этот час придет. Он не только нас наградит, но и даст нам силу защитить наших людей.
Фейн убрал руки за спину. По его приказу Примарх Туран ускорил подготовку более тысячи учеников боевых магов. Фейн поступил бы так же и с другими группами, но хотел убедиться в силе кандидатов. Чем слабее сосуд, тем ниже шанс создания успешной связи, так звучали выводы исследований Кираллы Холфлауэр.
Впрочем, эксперименты брата Пирнила, проведенные после нее, показали весьма удовлетворительные результаты.
– Я заходил в подготовительные палатки. – Гаррамон сжал зубы и покачал головой. – Всего около половины кандидатов переживают посвящение.
– Они знали, чем рисковали, Гаррамон. Каждому из них подробно объяснили, в чем состоит процесс и каков уровень смертности. Все великие деяния требуют жертв. Из того, что мне говорил брат Пирнил, не выжили те, кто лишились веры и поддались страху. Руны напитываются истинной верой, а не только Сущностью.
– Просто он были так молоды.
Фейн вздохнул. Гаррамон действительно являлся его самым старым другом. Впрочем, слово «друг» ему не слишком нравилось. Вера Гаррамона в Эфиалтира не вызывала сомнений, однако он легко поддавался сентиментальности.
Фейн не сомневался, что причиной неуверенности Гаррамона, в определенном смысле, являлся его сын, Малин. Юноше исполнилось всего двадцать три года, когда Гаррамон пришел к Фейну и рассказал, что Малин замечен в том, что он передавал информацию другой стороне в годы, последовавшие за падением Ильнейна. Фейн никогда прежде не видел Гаррамона в таком состоянии. Разумеется, выбора у них не было.
Все знали беспристрастность Арбитра в принимаемых решениях, что Фейн и сказал Гаррамону. Фейн стоял рядом с Гаррамоном около колоды палача – самое меньшее, что он мог для него сделать. Фалия не простила обоих. И Фейн ее понимал.
