– Однажды, примерно в середине восстания в Волтаре – кажется, лет девяносто тому назад? Впрочем, не имеет значения. Нас расквартировали вместе с Седьмой армией в Айронкрике. Была ночь после грандиозного сражения. Мы понесли серьезный урон, но волтаранцы потеряли еще больше. В любом случае Анила и я, вместе с несколькими другими магами, сильно напились волтаранским вином. Мы некоторое время гуляли вдоль ручья, а потом стали мыться – и тут на нас напал всадник на виверне. Полагаю, вы никогда не видели виверна? Они злобные ублюдки. Представьте дракона размером с боевую лошадь. Они не могут изрыгать огонь, но очень сильны, а их зубы и когти способны разрывать сталь, как бумагу. Так или иначе, виверн камнем упал сверху и прикончил старину Хармака, во все стороны брызнула кровь и полетели внутренности. Анила – безумие всегда было в ее духе – прыгнула с камня на спину виверна, но, – тут Магнус наклонился к ним и понизил голос до шепота, – она так набралась вином, что, обнажив меч, тут же уронила его в ручей. – И колдун расхохотался, закинув голову назад и прижав руки к животу.
Несмотря на явное раздражение на лице сестры Анилы, которое она даже не пыталась скрыть, Ристу Магнус понравился.
– Но, чтоб вы знали, – продолжал Магнус, – она умудрилась оглушить всадника, расстегнуть седельные зажимы и сбросить его со спины виверна. Вы представляете, как трудно убить виверна без меча, когда ты пьян, чтобы прикоснуться к Искре, и у тебя только одна рука? Проклятие, это совсем не просто, уж поверьте мне. Но старая Уничтожительница араков удерживалась на виверне и стала колотить его сапогом! Сапогом! За всю свою жизнь я никогда не видел ничего подобного. Так или иначе, но существо сбросило Анилу на землю и врезалось в один из утесов, после чего мы разрубили его на куски. На следующий день Анила вышла из палатки с двумя мечами на бедрах. Я спросил у нее: зачем ей два меча? И она ответила: «Потому что я больше никогда не стану бить виверна сапогом».
По щекам Магнуса текли слезы от смеха, и даже сестра Анила неуверенно улыбнулась.
– Ладно, – сказала экзарх, качая головой. – Думаю, воспоминаний вполне достаточно. Магнус, ученики пришли, чтобы понаблюдать за общими тренировками магов, а потом присоединиться к ним, как только ты посчитаешь, что у них достаточно знаний.
Магнус выпрямился, выдохнул и стер с лица слезы.
– Годы тебя изменили, Анила. Я помню времена, когда ты бы каталась по земле, услышав эту историю.
– На этом я ухожу, – сказала та, оставив без внимания последние слова мага. – Когда закончите, Магнус, ты не мог бы отправить учеников обратно в посольство, с эскортом?
– Конечно, – ответил маг, к которому вернулось спокойствие. – Был рад тебя повидать. Надеюсь, мне не придется ждать следующей встречи с тобой слишком долго.
Сестра Анила утвердительно кивнула в ответ, повернулась и пошла обратно ко дворцу.
– Идем, – со вздохом сказал Магнус. – Если вам повезет, я вам расскажу, как она потеряла руку.
Элла стояла у края утеса, где пыль и маленькие камушки перемещались под ее босыми ногами, а холодный ветер пощипывал кожу и трепал волосы. Ночное небо над ней сверкало, как океан бриллиантов, а в тысячах миль внизу раскинулся почти полностью скрытый темнотой ночи ландшафт. Лишь тихий свист ветра нарушал тишину.
Фейнир лежал у нее за спиной, свернувшись в клубок и положив голову на лапы; его сердце болело, и он периодически тихонько скулил. Элла чувствовала его боль. Она выглядела для девушки столь же осязаемой, как и ее собственная.
Она сделала глубокий вдох и после длинной паузы выдохнула. Элла не знала, как долго они здесь находились. Часы. Солнце уже село к тому времени, когда они покинули лазарет, прошли через Тархелм и оказались на утесе. Она не представляла, что могла испытать боль, сравнимую с утратой Рэтта. Но ошибалась. И это была совсем другая боль.
Потеря Рэтта зажгла огонь в ее крови. Это была чистая боль, как если бы у нее оторвали кусок сердца. Новая боль оказалась не такой острой, но она ее не покидала, душила, заставляла тонуть в ней, наполняла отчаянием.
Родители Эллы всегда казались ей вечными, как солнце и луна. Куда бы она ни направлялась, как бы далеко ни уходила, они всегда оставались на месте, выполняя роль якоря, притягивавшего ее к дому. Она не боялась покинуть Прогалину, потому что знала: ее родители всегда там будут, если ей понадобятся. Невыносимо думать, что она больше никогда не увидит отца, не услышит нежный голос матери…
Казалось, еще мгновение, и из ее глаз хлынет целый океан слез, но не пролилось ни слезинки. Элла знала, что причина не в том, что она больше не хотела плакать; просто больше не могла.
Во всем мире не хватило бы слез, чтобы выразить боль, которую она чувствовала.
