Но мало-помалу тревога охватила его. Напрасно он пытался утаить её сам от себя. Без конца его мысли возвращались к одному и тому же: как отнесется к происшедшему отец Анжелы, когда узнает обо всём? Правда, Чермных как будто сознательно сводил молодых людей - так его поведение выглядело со стороны. Но точно ли хозяин думал именно об этом: чтобы его дочка отдалась мужчине? И кому - уголовнику! Тому, кто на глазах самого Чермных был пойман с поличным! Чего ради? Если уж захотелось папаше свести Анжелу с кем-то, неужели нельзя было найти кого-то получше? Какого-нибудь молодого клерка, бухгалтера...
Ещё торжество Котаря испортил обидный привкус слишком лёгкой победы, вызывавшей подозрение о том, что его просто использовали. Так очевидна была печальная правда: Анжела - всего лишь несчастная, убогая дурнушка, с которой можно сойтись лишь ради отцовских денег! И он, Котарь, просто продал себя. Это тем более ясно, поскольку и случилось всё так, как если бы не он овладел Анжелой, а она поимела его!
Между тем в отношениях с хозяином ничто не изменилось. Чермных был всё так же снисходительно-приветлив к Котарю, как всегда. Снова и снова приглашал он молодого человека к себе в дом: дочкин компьютер нуждался то в новой программе, то в удалении вируса. Довольно скоро Котарь стал у Чермных своим и на правах знакомого Анжелы мог заходить уже без особого приглашения. По всей видимости, гувернантке Бэле Ивановне было дано указание не тревожить парочку, и с появлением молодого человека та уже не заходила в комнату Анжелы.
За плотно притворенной дверью, которую Анжела запирала на задвижку, очень естественно продолжалось то, что началось в музейной подсобке. Обычно сначала они пили чай и ели какую-нибудь еду, которую девушка приносила с кухни, смотрели телевизор и тихо переговаривались. Затем, не выключая телевизор, начинали обниматься. Скоро Анжела опускала голову на кушетку. Именно этого мига каждый раз с нетерпением ждал Котарь, чтобы начать раздевать девушку. Затем раздевался сам. Почти с самого начала их связи, без чьих-либо подсказок, молодой человек решил, что должен предохраняться, и Анжела молча одобрила это. Порой она сама брала в руки латекс, помогая ему, и это возбуждало обоих.
Когда начинались ласки, Анжела скоро впадала в исступление: с запрокинутым покрасневшим лицом она судорожно подрагивала разведенными ногами, и мышцы её живота при этом сокращались так, как если бы под её кожей перекатывалась маленькие волны. С легким головокружением от острого приступа сладострастия, нераздельно слитого с отвращением, Котарь старался продлить любовные утехи как можно дольше, но всё же каждый раз ему казалось, что Анжела оставалась недовольна их скоротечностью. Минут пять после того, как он затихал, она лежала неподвижно, молча, точно не желая возвращения к обыденному...
Мало-помалу эта связь стала для обоих привычной частью их существования. О ней скоро узнали не только не только в семье Анжелы, но и в окружении Котаря на работе. Однако в разговорах этой темы никто при нём не касался. Жизнь Котаря была теперь наполнена, как никогда прежде, и для него очень быстро пролетели лето и осень. Скоро он заметил, что Анжела стала более задумчивой и спокойной, чем прежде. Порой на ее лице появлялось выражение тихой радости, и тогда она казалась совсем женщиной. А он и стыдился своей сомнительной роли любовника неблагополучной дочери своего хозяина, и отчасти гордился своим особым положением в компании "Кредо", и по-настоящему вожделел Анжелу, поскольку не было рядом с ним иной доступной женской плоти.
Неожиданно для себя самого Котарь начал привязываться к Анжеле. К своему удивлению он обнаружил у неё отчасти свойственную ему самому склонность к сумрачным размышлениям о начале, конце и смысле бытия. Этой стороной Анжела открылась ему благодаря памятному для обоих разговору во время пешей прогулки в прохладный, ветреный июньский вечер.
- Что же по-настоящему тебя волнует? - почти с досадой спросил Котарь после безуспешных попыток найти общую тему для разговора.
- Многое, например философия, - уклончиво ответила Анжела, старательно обходя лужи от прошедшего недавно дождя.
- Филосо-о-фия? - недоверчиво протянул Котарь. - Ты что, читаешь Канта и этого... Шопенгауэра?
- Нет, просто я думаю о жизни. Почему она устроена так, что почти вся - от рождения до смерти - протекает в непрерывном томлении, в ожидании чего-то лучшего, что не приходит никогда или приходит совсем иным, чем представляешь.
- Вот как? Ты уже знаешь, что бывает в конце жизни?
- Да, представь себе: знаю! Я хожу иногда к своему деду, который давно на пенсии, и вижу, что происходит с ним. Сейчас он весь как бы погружен в себя. Он точно заворожён близкой смертью, как кролик удавом: не может заняться чем-то всерьёз, чем-то интересоваться, о чём-то думать, кроме как о своем скором конце. А я помню его совсем другим - бодрым, деятельным, злым на язык.
- Но ведь он же этого тебе не говорит, ты все фантазируешь!
