В тот несчастный день с первой своей минуты в отделе Каморин тихо мучился, чувствуя на себе беззастенчивые, изучающие взгляды сотрудника за соседним столом - седовласого, бодрого отставника Арсентия Кочелаева, который числился в музее на полставки. Арсентий Павлович был немногословен и неприятно, цепко наблюдателен, порой даже вульгарно любопытен. Разговаривать с ним Каморину почти не приходилось, поскольку оба давно, молчаливо, раз и навсегда решили, что не симпатичны друг другу. Теперь Каморин чувствовал, что Арсентия Павловича просто подмывало поговорить с ним обо всех обстоятельствах музейной кражи, но старик крепился, не поддавался искушению, решив не изменять и на этот раз всегдашний сухой, отстранённый тон своих отношений с Камориным. Несомненно, та слегка заносчивая чопорность, с которой Кочелаев воспринимал молодого коллегу, вызывалась во многом тем соображением, что оба они, несмотря на почти сорокалетнюю разницу в возрасте, были младшими научными сотрудниками. Причем у Каморина имелось ещё то преимущество, что он был на полной ставке, тогда как Арсентию Павловичу приходилось волей-неволей завершать свой рабочий день сразу с началом обеденного перерыва. А то, что за обоими была закреплена одна и та же тема, - Великая Отечественная война, - не только не сближало их, но, кажется, ещё больше подогревало их соперничество.
Всё-таки, незаметно для себя, Каморин увлёкся, забылся, душевно оттаял. Так приятно, утешительно было выводить на кусочках картона названия предметов и все иные сведения о них: даты, внешний вид, состояние, источники поступления... Быть может, оттого, что слишком многое из всего прочего, чем занимался он, часто казалось сомнительным, зряшным: лекции, которые негде и не для кого было проводить, экскурсии, которые самому смертельно надоели, статьи для местных газет, которые давно почти никто не читал... А заполненные фондовые карточки ложились в каталожный ящик почти навечно, во всяком случае, на более длительный срок, чем человеческая жизнь, становясь зримым и осязаемым результатом его трудов и прожитых дней...
Каморин не заметил, как бесшумной походкой к нему подошла Светлана Шаева. Её присутствие рядом с собой он осознал только в тот миг, когда она положила перед ним лист бумаги:
- Ознакомьтесь.
Он поднял на неё взгляд: она смотрела на него спокойно, печально, как бы соболезнуя. Сердце его упало. Он уже знал, что в этой бумаге и не хотел читать её. Но все-таки он послушно пробежал глазами несколько строк текста, напечатанного на принтере. Перед ним был приказ об объявлении ему выговора.
Отразились ли на его лице ненависть и отвращение? Именно эти чувства овладели им при чтении канцелярских, сухих и безжалостных фраз приказа: "Каморин Д. С. допустил грубейшее нарушение трудовой дисциплины, не выполнив надлежащим образом обязанность дежурного по проверке отсутствия в музее посторонних перед уходом домой. Тем самым он поставил под угрозу сохранность музейных экспонатов и сделал возможным хищение особо ценного ритона салтово-маяцкой культуры VIII века".
- И за это надо его расстрелять! - с кривой усмешкой воскликнул Каморин, схватив со стола ручку.
- Не вздумайте так написать на приказе! - испугалась Шаева. - Дело не шуточное! Не напрашивайтесь на лишние неприятности! Есть ещё шанс, что всё уляжется, если не будете делать глупостей!
Каморин пожал плечами в знак своей полной уверенности в безнадёжности ситуации и написал внизу приказа: "Ознакомлен", затем поставил дату, расписался и положил листок на край своего стола. Шаева тотчас взяла бумагу и вышла из комнаты. Каморин тревожно посмотрел ей вслед: сейчас она будет говорить о нём с директором, и что-то будет решено...
На минуту в комнате стало тихо. Каморину уже ничем не хотелось заниматься. Рассеянно он взглянул на Кочелаева и поразился: на сером лице старика расползалась неуверенная, блудливая и всё-таки ликующая ухмылка. Кочелаев уловил взгляд соседа, смутился и попытался согнать с лица ухмылку, однако не смог превозмочь себя, и кривой рот его по-прежнему выдавал радостное оживление. Каморин с досадой уставился на стол прямо перед собой, на жалкие свои "поступления", чтобы не встречаться взглядом с пакостным старикашкой.
Шаева вернулась в рабочую комнату и, не глядя на Каморина, сказала тихо, спокойно, но с намёком на участие в голосе:
- Дмитрий Сергеевич, с вами хотят поговорить следователи. Они ждут вас в зале древней истории.
Направляясь в сопровождении Шаевой в указанное место, Каморин поймал себя на мысли о том, что даже такую мелочь - самостоятельно встретиться со следователями - ему уже не доверяют. Неужели думают, что он может улизнуть из музея, чтобы избежать этой встречи? Интересно, такое указание дал Шаевой директор или она сама проявила инициативу? А ведь он, Каморин, считал, что с Шаевой у него хорошие отношения...
Как бы прочитав мысли Каморина, она вдруг остановилась и коснулась рукой его плеча, заставив его тоже остановиться. Она придвинулась к нему вплотную, так, что он уловил на своей щеке её дыхание.
