– Корица. Я прав, Нэнси? – обратился он к официантке. Она его проигнорировала. – Они тут в смесь корицу добавляют.
– Сомневаюсь, что ее зовут Нэнси. – Я отодвинула кофе.
– Уже снобка? Быстро ты.
– Нет.
Взяв белый хлеб с сэндвича, я макнула его в майонез, пальцами скомкала бекон. Несъедобно, но, вероятно, я все равно не могла бы его проглотить. Я столько раз себе воображала свидание, а теперь оно происходит наяву, но я не могу вжиться в происходящее. Я посмотрела на Искусственный Веночек и Лесоруба, которые как раз собрались уходить. Я попыталась увидеть нас их глазами. Попыталась увидеть нас как пару, которая всегда сидит на этих табуретах в углу, нас на картине Эдварда Хоппера.
– И… – сказала я.
Он смотрел в свою быстро пустеющую тарелку.
– Ты в каком районе живешь? Тебе там нравится?
– Это собеседование или допрос?
– Эээ… Я просто пыталась…
– Нет, все путем, я понял. Просто дай-ка надену костюм с галстуком, если хочешь поиграть. – Заложив по локону курчавой пряди за каждое ухо, он прокашлялся: – Наилучшим примером моей жизненной позиции, прощу прощения, служебного положения, в тот период может послужить случай, когда я нес пьяную старуху Кирби…
– Ладно, поняла. Ты не хочешь рассказывать, где живешь.
Он снова принялся за еду.
– Ты выносил миссис Кирби?
– Если бы только один раз. Она весит как перышко. – Подобрав последние крошки, он оттолкнул тарелку. Рыгнул и посмотрел на меня. Наконец он выдавил: – В Чайна-тауне.
– Здорово. Я слышала, там, правда, очень круто.
– Круто?
– Ну, не знаю… Неверное слово? Хипстер сказал бы иначе?
– Нет, слово-то ничего. Да, это крутое место. А семь лет назад было еще круче, а по-настоящему крутым оно было лет десять назад, еще до моего приезда. Понимаешь, ребята, что сидели вон там, – он указал на пустую кабинку, – не способны взять в толк, что «круто» всегда говорят о прошлом. Для тех, кто это пережил, кто задавал стандарты, которым вот эти пытаются подражать, для тех людей ничего крутого в той жизни не было. Для них это была просто повседневность: счета, дружба, импульсивный неряшливый секс, долбаная скука, миллион пустячных решений, как провести время. Попытки анализа это разрушают. Ты называешь что-то «крутым» и тем самым вешаешь на него ярлык. А тогда оно исчезает. Остается только ностальгия.
– Понятно, – сказала я, не вполне уверенная, что поняла.
– Если вернуться к нашему удачному примеру, те двое хотят играть в маргиналов, хотят жить «La Vie Boheme»[33]. Они хотят питаться в столовых для работяг, ездить на великах, рвать на себе одежду, высокопарно дискутировать об анархии. А еще они хотят покупать одежду в универмагах «Дж. Крю». Они хотят вечеринки с органической курятиной и хотят ездить в отпуск в Индокитай, и работают они в «Америкэн экспресс». Они ходят сюда, но не способны доесть заказанное.
Я откусила еще свинцового сэндвича.
– А что, нельзя этого хотеть?
– Дорогуша, нельзя принять эстетические решения, не приняв этических. Вот что выдает в них фальшивку.
Я заставила себя проглотить откушенное.
– Не волнуйся. Ты не такая.
– Я знаю. – Прозвучало так, словно я защищалась.
– Мы все не такие. Даже если ты выросла в загородном клубе – у тебя, кстати, на лице это написано, – сейчас в тебе борьба. Вот это настоящее. Что бы ни было у тебя за плечами, я не вижу на тебе печати мамочки с папочкой.
– Ты думаешь, я выросла в загородном клубе?
– Не думаю, а знаю.
Он просто высасывал из меня силы.
– Ты ничего обо мне не знаешь.
– Возможно. А ты ничего не знаешь обо мне. И никто ни о ком ничего не знает.
– Ну, сомневаюсь, что от этого много толку. Иногда люди… не знаю… ходят пообедать, или выпить кофе, или что-там еще… знакомятся поближе.
– И что потом? Живут долго и счастливо?
– Не знаю, Джейк. Я пытаюсь разобраться. – У меня ныла голова. Я оперла ее о руку и отхлебнула большой глоток выдохшегося пива.
– Не напивайся.
– Прошу прощения?
– Ты неряшливая, когда пьешь.
С меня хватит! Пошире открыв рот, я опрокинула в него кружку с жутким пойлом, не вошедшая жидкость выползла из уголков рта и потекла по шее. Закончив, я сказала:
– А пошел ты, и доброй ночи.
– Эй, сорвиголова.
Нормальный мужик на этом примитивном фарсе свидания накрыл бы ладонью мою руку и извинился. Он выказал бы ровно ту толику уязвимости, которая убедила бы меня остаться и продолжать допытываться. Джейк из Чайна-тауна, Джейк из сальных столовок, Джейк курчавых волос в беззонтовом городе – он скользнул мне рукой под рубашку и, положив ладонь на ребра, толкнул назад на табурет. Он убрал руку, пальцы у него были ледяные, но у меня возникло ощущение, что меня обожгли – как тавро.
– Ты, как лампочка, светишься, когда пьешь.
Я выдохнула.
– Какое утешение!
– Это правда. Принимай как есть.
– Ну хоть что-то.
Сумочка уже лежала у меня на коленях, но когда вернулась официантка, я заказала еще пива. Мои ребра, моя жизнь, мой поезд…
– Ты слишком много читаешь Генри Миллера, – сказала я ему. – И потому считаешь, что вот так можешь обращаться с девушками.
– Ты лет на десять промахнулась, но да, раньше я много читал Генри Миллера.
– И кого ты много читаешь сейчас?
