Я помогала ему мыть салат-фризе, руки у меня так замерзли от холодной воды, что плохо слушались. Мойка для салата была агрегатом почти с меня размером и работала по принципу стиральной машины. Скотт разрешил мне сидеть на ней, пока она крутилась и подпрыгивала. Я была почти уверена, что у нас с ним что-то было, но он как будто не стремился к продолжению. Моя гордость была уязвлена, но я испытала большое облегчение, что могу просто дружить с мужчиной. Я знала, что он встречается с барменшей из Уильямсбурга, что у него как раз что-то не сложилось с одной из хостес и что он положил глаз на новую азиатку из кондитерского цеха.
– А этот какой?
– Этот самый лучший.
Он оторвал и отложил в сторону чуть пожухшие темные внешние листья и протянул мне внутренний листок. Я зачерпнула им тапенада из оливок.
– Эскариоль, – пояснил он.
– А те внешние листья?
– В суп пойдут. Вот увидишь.
Рассеянное и одновременно настороженное выражение его лица, с которым он проверял, готово ли все за барной стойкой.
Красные губы Симоны.
Она как будто удивилась, что меня видит, когда я вбежала на «семейный». Я порывисто ее обняла. Мне хотелось крикнуть: «Я по тебе скучала!» Но я сказала только:
– Привет.
– Здравствуй, маленькая, – произнесла она это сдержанно, но со скрытым удовлетворением. Я его почувствовала. Она тоже по мне скучала. – Ты отбилась, пока меня не было?
– Ох, Симона, это было ужасно, нашествие дрозофил, и Зоя не хотела меня слушать, и все жутко напивались.
– Бурая пища, зимняя пища, крестьянская пища, – сказала она, рассматривая суп.
Она взяла всего одну тарелку, и я поняла, что Джейк не придет. Я наблюдала за ней так, словно ей известно нечто большее, чем график.
– Суп, приготовленный из разного горького, и сумма всегда больше слагаемых.
– Да, как скажешь, – откликнулась я.
Белая фасоль, эскариоль, куриный бульон, процеженный несколько раз, пока не станет бархатистым, кусочки поджаренных колбасок… Я едва не подпрыгивала от радости. Я вернулась за добавкой, потом за второй.
Я начала испытывать панический страх перед стоками и сливами. Я старалась не смотреть на них у посудомоечных машин, отводила глаза в собственной ванной, мне даже трубы видеть не хотелось. Мне чудилось, стоит посмотреть, и я увижу щели, через которые, миновав водяной затвор, на поверхность выползут обитатели подземного мира и примутся размножаться.
Вне работы поймать Ариэль было непросто. У нее была огромная сеть друзей и знакомых в городе, которая простиралась за пределы ресторана – вероятно, потому что она училась в Нью-Йоркском университете, а закончив, так и не уехала. Я часто спрашивала ее про учебу, пытаясь представить себе нью-йоркских студентов, но всегда спотыкалась о мысль: погодите-ка, куда они деваются, когда занятиям конец?
Когда она обронила, мол, возможно, когда-нибудь возьмет меня с собой на концерт, я не слишком надеялась. Когда она спросила, хочу ли я пойти в ближайший четверг, я не дала воли радости.
Но я очутилась в бывшем офисном здании где-то за 14-й, фасад у него был такой унылый, что ничего интересного я уже не ждала. Нас с Ариэль обдавало волнами зеленого и красного света, пока мы пробирались в подвал, где ударные сыпали мелкой дробью, где перекатывались, натыкаясь на стены, эхо и его отражения. По сцене выхаживал потасканного вида мужичок, втягивал в себя дорожки кокса с пластинки, которую подносила ему, держа высоко, как сервировочную тарелку, юркая девчушка. Всякий раз, слыша электронную музыку, я представляла себе человека, сидящего один на один с компьютером. А сейчас увидела перед собой группу живую: музыканты взаимодействовали со слушателями и друг с другом. После медленного вступления песня хлынула приливной волной.
Нет, никаким Нью-Йорком семидесятых тут и не пахло, не было ни декадентства диско, ни мужчин в женской одежде, ни андрогиннсоти. Но как раз в том подвале с его полным отсутствием гламура я осознала, что поистине значима в рамках моего времени, что принадлежу вообще к какому-то времени. Некрасивые парни в слишком больших очках, девчонки в грязных меховых жилетках и высоких сапогах. Глубокие, недвижимые реки апатии и равнодушия, заставлявшие их заботиться больше о следующих десяти минутах, чем о следующих десяти годах. Они – наверное, теперь это были «мы» – хотели танцевальной музыки, которая резала бы как нож, ироничных текстов, случайно скатывавших в искренность, как сами они скатывались в искренность – случайно, но часто. От несуразной зеленой подсветки подпрыгивающие в пого-слэме подростки казались голыми и безобразными.
На Ариэль под свитером был малюсенький топ, подчеркивавший ее плоский живот, который выглядел в таком освещении синюшным. По переду тянулась надпись «Диско – для придурков», и я задумалась, а рискну ли сама надеть такой. Она была как конфетти, она словно бы была в разных частях зала одновременно. То и дело к ней кто-то подходил, целовал, кричал что-то на ухо. Анемичная блондинка поцеловала ее в губы, и у меня на глазах Ариэль ее укусила, потом зашипела. После она мне улыбнулась, и я прокричала:
