Она повыше поддернула передник на талии, и на мгновение в ней возникло что-то материнское, пасторальное. Она подкрасила губы. Я увидела проблески седины в ее жестких волосах. Я увидела отметины возраста вокруг ее губ, глубокую складку между бровей – след целой жизни цинизма. Увидела осанку женщины, которая, где бы ни появлялась, всегда неизбежно оказывалась в центе внимания – не благодаря лоску или совершенству, а благодаря самообладанию. К чему бы она ни прикасалась, она ко всему прибавляла апостроф.
– Довольно жутковато, – сказала она, изучая в зеркале свое лицо, оттягивая щеки, – когда начинаешь видеть в зеркале собственную мать.
– Мне-то не узнать.
– Да, тебе не узнать. Ты себе всегда будешь казаться незнакомой.
Вот еще одна причина, почему я ее любила, – она никогда не ударялась в жалость. Я не нашлась, что ответить.
– Наверное, твоя мать была красивой, – сказала я, наконец. – Ты ведь красивая.
– Ты так думаешь? – Она смотрела на меня из зеркала, моя лесть не произвела особого впечатления.
– Почему ты не хочешь иметь парня?
Не знаю, что на меня нашло, но вдруг я сделала два предположения. Во-первых, что у нее нет мужчины, а во-вторых, что мужчины у нее нет, потому что она не хочет отношений.
– Парня? Какое смешное словечко. Боюсь, я удалилась со стези любви, маленькая.
Она самую малость, но явно смягчилась. У меня получилось!
– В Марселе можно пойти утром в доки. Морских ежей умудряются привезти еще живыми. Такой прямолинейный, на скорую руку обмен: банкноты за деликатесы. Между валунов валяется мусор: пустые раковины, вскрытые ножом, промытые в соленой воде и тут же высосанные. Мужчины устраивают себе ланч, открывая бутылки резкого домашнего вина, за едой смотрят, как приходят и уходят корабли. Молоки – это словно бы яичники самих кораллов. Предполагается, что они наделяют огромной силой. Роскошная, даже сладострастная текстура, незабываемый вкус. Он остается с тобой на всю жизнь.
Подбирая на ходу волосы, она направилась к двери, потом задумчиво на меня оглянулась.
– В жизни есть столько всего, чем можно пресытиться: молодость, здоровье, работа. Но к настоящей пище – к дарам океана, ни больше ни меньше! – это не относится. Пища – одно из немного в нашем жалком деградированном мире, что позволяет безопасно погрузиться в наслаждение.
– Выматывает, – сказал Говард, кладя на стойку шерстяное пальто стального цвета, фетровую шляпу с мягкими полями и кожаные перчатки. Выглядел он так, словно явился из сороковых годов двадцатого века. Посмотрев на входную дверь, он мне улыбнулся: – Тебе, правда, понравится.
– Да, – согласилась я. Крутанув молоко, я плеснула его на эспрессо. Я в точности знала, как он пьет макиато. – Да, физически утомительно. Но есть еще кое-что, что каждый вечер меня просто пришибает. Но я никак не могу определить, что именно.
– Энтропия, – откликнулся он, словно за сегодняшний день я шестая, кто об этом заговаривает.
Он поднял брови, проверяя, знаю ли я слово, а я подняла брови в ответ, показывая, что скептически отношусь к его употреблению.
– Скорее проблема несовпадающих желаний. Ресторан – феномен, отдельный от нас, но из нас состоящий, – имеет набор желаний, которые мы называем обслуживанием в смену. Что такое обслуживание?
– То, что выматывает?
– Порядок. Обслуживание – это некий свод правил для контроля за хаосом. Но у гостей и официантов тоже свои желания. К несчастью, мы стремимся разрушить порядок. Мы производим хаос – нашей волей, нашей неупорядоченностью, нашей непредсказуемостью. Но ведь… – Он отпил, и я кивнула, давая понять, что внимательно слушаю. – Мы же люди, верно? Ты – человек, я – человек. Но еще мы – ресторан. Так что мы вечно восстанавливаем равновесие. Мы вечно стремимся восстановить контроль.
– Но можно ли контролировать энтропию?
– Нет.
– Нет?
– Мы можем только пытаться. И это утомительно.
Внезапно я мысленно увидела на месте ресторана запустение… Я вообразила, как владелец его закрывает, как через много десятилетий в будущем запирает двери, как накапливаются грязь и дрозофилы, ведь никто круглые сутки не моет полы, не драит раковины и тарелки, не стирает скатерти… как ресторан распадается на свои исходные, нефункционирующие составляющие…
– Спасибо. – Говард поставил чашку.
– Так теперь вы свободный человек?
– Вот именно. Но надо еще готовиться к Рождеству.
Я кивнула. Предрождественская суета удивляла: праздничное настроение в сквере, нелепые композиции Цветочницы над баром, с которых свисали настоящие печенья из кондитерского цеха. Даже на Бедфорд в баре «У Клема» вывесили гирлянды. Я вспомнила, каким привлекательным и милым выглядел Нью-Йорк в фильмах про Рождество, какими манящими и пышными смотрелись витрины магазинов, как человечность просыпалась в героях в самый подходящий момент для искупления, в самый подходящий момент для проявления веры. Идя на работу, я ничего такого не чувствовала. Город был холодным, радость – натужной.
– Наверное, мне следовало бы пойти посмотреть на елку на Юнион-сквер.
– Ты будешь тут на праздник? – спросил он.
