Сладкая горечь слез полностью

На мне, как и на остальных женщинах, была черная абайя[138]. Нам всем пришлось привыкать к этой одежде еще в Дубае — так одеваются арабы, индийские и пакистанские женщины обычно такого не носят. Большинство женщин из нашей группы накрывали голову платком — он называется хиджаб, — но не абайя. Дина сделала вывод, что мы попали в исключительно религиозное сообщество. Да уж, наверняка. Трудно представить нерелигиозных людей, совершающих паломничество в зоне военных действий.

Все, у кого я спрашивала о возможной опасности, отвечали одинаково. Они не боялись. Они пребывали в мире и покое, в уверенности, что имам позаботится об их защите. И Бог. По пути в Кербелу мы часто видели на обочине сожженные автомобили. И разрушенные бомбами здания. А еще на асфальте виднелись длинные борозды — следы американских танков, мрачно объяснил переводчик.

Почти на месте. Еле добрались. Все время приходилось останавливаться и расчищать дорогу — взорванные машины, грузовики, обломки тяжелой техники. Многие дома разрушены. Наши бомбы добрались сюда раньше нас. Людей вокруг много, размахивают флагами.

Мы видели и других паломников, которые шли в Кербелу пешком из разных районов Ирака. В каждом городе, в каждой деревне, что мы проезжали, стояли палатки для паломников и маленькие ларьки, где бесплатно раздавали воду, еду и чай.

— Это традиция, сабил[139], — рассказывал Садиг. — В Карачи тоже выставляют воду и чай для тех, кто участвует в процессии в Ашуру. Накормив голодных и напоив страдающих от жажды, люди вспоминают несчастных детей Кербелы.

В Багдаде в каждый автобус подсели переводчики, нанятые доктором Салманом. Один из них, услышав, как Садиг рассказывает мне про сабил, горько заметил:

— При Саддаме этот обычай был запрещен. Для жителей Ирака под запретом были все ритуалы Мухаррама, хотя режим позволял иностранным паломникам посещать Кербелу. Туризм приносит много денег. Но тогда все было иначе. Вся Кербела наводнена была правительственными агентами, они следили, чтоб местные жители не вступали в контакт с иностранцами. Шииты Кербелы и Неджефа представляли самую большую угрозу власти Саддама. И страдали за это. Но сейчас все изменилось. Американцы спасли нас от тирана!

— То есть вы рады, что м… они пришли? — спросила я.

— Конечно! Я раньше каждый день благодарил мистера Буша в своих молитвах.

— Раньше?

— Да, сестра. Больше не благодарю. С тех пор как стало ясно, зачем они пришли. Со всеми своими обещаниями. Они пришли ради собственных целей, они пришли за нефтью. Сбросили Саддама с трона, изгнали из дворца. А теперь сами поселились там. Никто не тешит себя надеждой, все понимают — они уйдут не скоро. Спасибо вам большое, мистер Буш. Йалла[140]. Ладно, поехали дальше.

В Багдаде мы патрулируем улицы, где живут местные. Иногда люди подходят к нам, хотят пожать руку. Некоторые говорят по-английски. Благодарят нас. За то, что избавили от тирана. Спрашивают, надолго ли мы здесь. Но никто нам не улыбается, я заметил. Я не хотел бы задерживаться здесь дольше, чем необходимо.

В Кербеле я превратилась в наблюдателя. Наблюдала за остальными, присоединяясь по необходимости, изо всех сил старалась слиться с морем черных колышущихся одежд. Из уличных репродукторов раздавались звуки траурных молитв и арабских мелодий, перемежаемые светскими объявлениями. Мы пробирались сквозь толпы людей, и отовсюду неслась декламация — на арабском, урду, фарси и даже английском.

Во все святые места вход для мужчин и женщин был раздельный.

— Это что-то новенькое, — удивился Садиг. — До войны мужчины и женщины поклонялись святыням вместе.

Мы были вынуждены проходить через четыре, пять, иногда шесть контрольных пунктов, каждого из нас обыскивали и проверяли металлоискателем. Система была прекрасно организована. У входа мы разувались. Внутри и снаружи усыпальниц было очень чисто и красиво, мраморные полы покрыты роскошными коврами. Наш отель, «Баитул Салам», «Обитель Мира», находился как раз напротив главной святыни — златокупольной мечети Имама Хусейна.