Сладкая горечь слез полностью

— Отель совсем новый, — говорил Садиг. — Здесь вообще много новых зданий, все быстро развивается. По крайней мере, по соседству со святынями. Не представляете, какая нищета тут царила прежде. Даже я, хотя сам родом из Пакистана и вроде бы привык лицезреть нищету, бывал ошеломлен. Повсюду, куда ни глянь, дети тянут ручонки за подаянием. Да и взрослые. Не говоря уже о бездомных и нищих. Я понимаю, что имеют в виду наши переводчики, гиды и таксисты. Тотальный дефицит породил в стране немыслимый уровень бедности.

Мы раздаем конфеты детям. Они милые и шустрые. Но некоторые очень грязные. Они крутятся рядом с нами во время патрулирования. Получив конфету, тут же срывают обертку и жадно съедают лакомство, будто давно ничего не ели. Я раздал все свои запасы «Хершис» — шоколадки растаяли и совсем потеряли форму. Придется перейти на твердые карамельки. Попрошу маму прислать побольше. Есть у нас взвод, мы прозвали его Взвод Тупоголовых, этим парням не нравится, что мы угощаем детей сладостями.

Они не любят, когда детишки крутятся поблизости. По правде говоря, сержант Диксон тоже не особенно это одобряет. Таскает с собой дезинфицирующую жидкость и бесконечно протирает руки, да еще нам сует всякий раз, как ребятишки осмелятся дотронуться, — думает, что дети переносят микробы и мы обязательно заразимся. Но он хотя бы не орет на детей, как наши Тупоголовые. Вспоминаю, как мы ездили в Африку с Бабушкой Фэйт. Как мыли там ноги детям. Из нашего сержанта, пожалуй, не вышло бы миссионера. Кстати, мы узнали, что в Багдаде есть детский приют, организованный монахинями — иракскими христианками. Стараемся навещать их хотя бы раз в неделю. Большинство детей там — инвалиды, брошенные родителями. Здорово просто поиграть с малышами, которые не смотрят на тебя как на чужака.

Все три дня в Кербеле мы поднимались до рассвета и шли в мечеть Хусейна на утреннюю молитву. Через огромные, украшенные геометрическим орнаментом ворота входили во внутренний двор. Скромные зеленые росписи ограды практически терялись на фоне ослепительно голубых фризов главного здания. Я делала то же, что и остальные, — во время утренней молитвы и прочих — стояла в ряду одетых в черное женщин, склонялась в поклоне, касаясь лбом земли, но повторяла мысленно не строки из Корана, которые читали остальные, а Молитву Грешника — как в былые времена в нашей церкви, в Гарден-Хилл. Навострив уши, я прислушивалась к тексту, что звучал здесь повсюду, — нечто вроде приветствия, со множеством знакомых имен — Адам, Ной, Авраам, Иисус, которого называли Дух Божий. После утренней молитвы мы возвращались в отель завтракать, а потом посещали другие святыни города, главной из которых была мечеть Аббаса, брата Имама Хусейна. Кроме того, в Кербеле воздвигнуты усыпальницы для каждого мученика Кербелы, и их тоже следовало навестить. По возвращении в отель, ближе к обеду, большинство паломников совершали короткую молитву, немного отдыхали, а затем отправлялись к вечернему намазу, за которым следовал очередной цикл посещения святых мест, теперь уже чудесно подсвеченных на фоне ночного неба.

Внутри мавзолеев помещены саркофаги, окованные золотыми и серебряными пластинами; паломники обходят вокруг них, благоговейно прикасаясь, прикладываются губами, потирают тряпочками, которые увезут с собой в качестве своеобразного духовного сувенира.

В день Челум, или Арбаин, в городе было не протолкнуться. Выйдя из отеля, словно оказывался в городской пробке в час пик. День начался с грохота барабанов на улицах, сигнализировавшего начало процессий.

— Это не похоже на шествия в Пакистане, — уточнил накануне Садиг. — Здесь принято воспроизводить сцены битвы, например.