— Я напуган, Садиг Баба. Мне удалось отыскать следы мальчика. Один из его бывших школьных учителей, мулла, нашел ему работу. Привратника. Но когда я добрался до нужного дома, тот был пуст. Соседи рассказали, что несколько недель назад там побывала полиция. Там, оказывается, жили дурные люди. Террористы. Дом атаковали, всех обитателей его арестовали. Я бессилен, Садиг Баба. Я всего лишь бедный человек, у меня нет никаких прав. Вам придется заняться поисками. Нужно выяснить, что случилось. Узнать, куда забрали Фазла. Я боюсь за мальчика. У него в целом мире нет никого, кто вступился бы за него.
Да, я совершил ошибку. Несколько недель я подкупал одного полицейского за другим в попытках выяснить, что случилось с Фазлом. Удалось узнать, что он работал на одного из лидеров Аль-Каиды, на которого охотились американцы. Думаю, ты, Джо, нашла его раньше. И знаешь, что с ним произошло, лучше, чем я. Он был простым человеком. Ни в чем не виновным. Они… вы… не должны были его забирать.
— Я знаю, — тихо проговорила Джо.
— В процессе поисков Фазла я подружился со многими людьми. Адвокатами по правам человека. Среди них была и Акила — женщина, которая скоро станет моей женой. Она специализируется на правах женщин, но очень помогла мне, связав с людьми, которые были рады содействовать. Прошло много времени, прежде чем я выяснил, что Фазл в Гуантанамо. Я поспешил в Штаты, нанял адвоката. Но дело никак не сдвигалось с мертвой точки. Адвокату даже не позволяли встретиться с подзащитным. А потом вдруг мы узнали, что парня выпустили. Под опеку властей Пакистана. Его поместили в местную тюрьму и обращались с ним безобразно. Вновь пошли в ход взятки. И наконец его освободили. Парень был так рад увидеть Шарифа Мухаммада Чача, что почти не обратил внимания на меня и на мою роль в его судьбе. Я попытался было объяснить, но он настолько простодушен — совсем ребенок, по сути, не способный затаить зло. Мне от этого, честно говоря, стало только хуже. Но зато с ним сейчас все в порядке. Он в безопасности. Живет с Шарифом Мухаммадом Чача.
— Ты отведешь меня к нему? — спросила Джо.
— Конечно.
Через два часа мы — моя мать, Джо и я — уже входили в скромное жилище Шарифа Мухаммада Чача. Еще раньше я объяснил ему — сознавая, сколь невероятно это для него прозвучало, — кто такая Джо. Кто она для меня и какую роль сыграла в жизни Фазла.
При виде моей дочери глаза Фазла просияли. Он определенно вспомнил ее. Он смотрел ласково и улыбался.
— Я ведь говорил, — торжествующе заявил он. — Я говорил, что Шариф Мухаммад Чача выручит меня. Видите? Это мой дядя. Не настоящий дядя. А это его сестра, моя тетя, не настоящая тетя. Они теперь заботятся обо мне. Я говорил, он меня выручит.
Джо плакала.
— Что такого я сказал? — недоумевал Фазл. — Я заставил ее плакать, эту американку, которая говорит на урду.
— Это добрые слезы, Фазл,
При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе…
Там пленившие нас требовали от нас слов песней…
Как нам петь песнь Господню на земле чужой?
Слезы, что я лила перед чужими людьми, стали отправной точкой в обретении открытости миру. Возвращаясь вместе с Диной и Садигом к машине по узким улочками квартала, где жили Шариф Мухаммад Чача и Мэйси, — квартала, лишь немногим приличнее трущоб Найроби, что я видела много лет назад, — я почти физически ощущала, как со скрипом отворяются заржавевшие ворота моего сознания; вместе с чувством освобождения пришла открытость, ощущавшаяся тем более остро, что сначала я не осознавала, насколько была закрыта и замкнута.
Вечером Дина, Садиг и я пошли ужинать — в маленький темный китайский ресторанчик на Тарик-роуд, который Дина помнила еще со времен своей молодости.
— Ты должна попробовать пакистанскую китайскую кухню, Джо. Она гораздо вкуснее американской китайской. Китайцы, которые держат этот ресторан, поселились в Карачи давно, еще до Раздела.
В ресторане я заметила, как изменился мой голос, как свободно он звучал. Я говорила и говорила. Как в детстве, не умолкая ни на минуту.
