Садиг воспользовался шансом и забросал меня вопросами, которые, должно быть, не решался задать, пока не заметил открытость в моих глазах и то, как расслабился мой язык, — вопросами о детстве, о маме, об отце. И о Крисе. Я спокойно рассказывала даже про Криса, подробно описывая брата в историях о нашем детстве. Рассказала про летний лагерь, насмешив некоторыми из воспоминаний. Рассказала про Бабушку Фэйт — Ва’ипо-Лола-Биби-Абуэла-Фэйт. Про наше путешествие в Африку, как мы мыли ноги детям в трущобах, про то, как ее возмущали собственные дети — мама и Дядя Рон — своими косными представлениями о вере и религии.
Я болтала без умолку. Подали заказанные блюда, мы передавали их друг другу, пробовали, — а Дина все помалкивала, предоставив Садигу возможность расспрашивать. В глазах ее было столько мудрости, что она, казалось, видела и слышала все, что скрывается за внешним смыслом.
— Расскажи еще про своего брата. — Это единственное, о чем она попросила, уже в самом конце моего монолога.
— Он словно освещает пространство вокруг себя. Самый точный способ его описать. Когда мы были маленькими, он почти не говорил. Потому что я постоянно болтала. А ему и не надо было. Все написано на его лице. Дети, животные, незнакомые люди — все влюбляются в него с первого взгляда. Он был солистом в музыкальной группе, которую они с приятелями организовали еще в школе, у него прекрасный голос. — Гордо вздернув подбородок, я добавила: — Это христианская рок-группа.
Тогда Дина торжественно произнесла свою единственную за ужином фразу:
— Ты очень любишь своего брата.
— Да, очень. — И я чуть не расплакалась вновь, хотя, казалось, выплакала все досуха еще на свидании с Фазлом.
Дина нежно погладила меня по руке, тихонько сжала.
И мы продолжили беседу — о религии, политике, о войне. Я ничего не сказала ни об аварии, в которую попал Крис, ни о его службе в Ираке, приведшей к катастрофе. Соврала лишь однажды, когда Садиг спросил, нет ли у меня с собой семейной фотографии. У меня было фото, но я не хотела, чтобы они с Диной увидели цвет глаз Криса. Я обязательно расскажу правду, со временем. Но сейчас я не готова.
С этого дня я начала наслаждаться — рассматривать, слушать, обонять и осязать Карачи с широко распахнутыми глазами и раскрытым ртом, как когда-то представляла идеального путешественника Бабушка Фэйт. Я превзошла ее — я понимала язык и говорила на нем. Но следовала духу заветов Бабушки Фэйт, позволив чувствам
С Фазлом я виделась еще несколько раз, слушала рассказы о том, что происходило с ним после того, как наши пути пересеклись, о тех, с кем он встречался в Гуантанамо, куда я все же надеялась попасть. Если бы я задавала вопросы, дело пошло бы быстрее, но я сдерживалась, используя только уши, как мой отец, когда я была совсем малюткой. Я позволяла ему говорить в его собственном ритме, не превращая наши новые отношения в допрос, который ему уже случалось переживать в моей компании.
Приходилось отбиваться от настойчивых предложений тетушки Садига и его невестки повторить шопинг. Они наперебой твердили, что в своей новой пакистанской одежде я полностью слилась с окружающей средой.
— Никто и не догадается, что ты не пакистанка, — веселилась дочка Джафара и Хасины, Батул.
— Настоящая и очень красивая пакистанка! — заявила Асма, ее бабушка. Моя внучатая бабушка. Именно она начала наставления на тему «как-я-должна-обращаться-ко-всем».
— Но, дорогая моя! Ты же не можешь называть нас по именам! — в ужасе воскликнула она, услышав, как я разговариваю с Диной. — Она ведь твоя
И я начала звать всех «тетушка» и «дядя». Кроме Дины. Я спросила, могу ли обращаться к ней Дина Дади.
— Джо, я буду только рада! Должна признаться, меня несколько покоробило, когда ты не задумываясь назвала Дядю Аббаса —
— Ну, он же старый. Я вроде должна его так называть, нет?
Это слово тогда вырвалось непроизвольно. Я достаточно знала о местной культуре и понимала, что
Вот поэтому Мэйси и называли
— В некоторых диалектах, — объясняла Дина, — это означает «сестра матери». Тетя по материнской линии. Даже слугам, с которыми часто обращаются как с людьми второго сорта, положены уважительные имена.
Вот так все старшие превратились в «тетушек» и «дядюшек». Все, кроме Садига. Он остался по-прежнему Садигом. Слишком сложно понять, как следует к нему обращаться.
