И потом, когда обе поплакали – сперва по отдельности, потом вместе, – Судьба извинилась и обещала больше никогда не поднимать эту тему. Да, ведь, хорошенько обдумав реакцию матери, Судьба, ты вспомнила то, что забыла из-за гнева: толукути что не только уехала из Джидады на целых десять лет, но и что уехала из Джидады на целых десять лет, не попрощавшись с Симисо, не объяснившись, и за эти десять лет не писала, не звонила, ничего. Толукути от того, что так и не смогла объяснить словами, как ни старалась.
Она тормозит у первой же стоянки на обочине, где в тени огромной акации сидят несколько торговцев. Достает из кошелька пару банкнот, чтобы, перед тем как спросить дорогу, что-нибудь купить. Хотя это и глупо, Судьба, – ты бы сама взяла деньги за то, чтобы показать дорогу? Она пожимает плечами, кладет деньги в передний карман джинсовой куртки. Просто это добрый поступок, говорит она себе, тем более в нынешней экономике.
Все торговцы встречают ее с ожидающим, обнадеженным выражением, и она чувствует укол совести оттого, что не сможет осчастливить всех. Выбирает она старую паву, возможно из-за возраста, к тому же она здесь с очаровательным птенцом, возящимся с игрушками, – скорее всего, приглядывает за внуком. Судьба вдруг ловит себя на том, что набирает самые разные фрукты – по банке умтшванкелы, амаджандже, умкоколо, укауку, умвийо, умбубулу, умни и еще два плода баобаба, потому что помнит, как Золотой Масеко рассказывал, что это его любимое лакомство. Все это дикие плоды, в городе их так просто не найдешь, разве только на рынке, и поэтому Судьба, не пробовавшая их уже десять лет, по-детски рада покупке.
Пава упаковывает фрукты, заметно повеселев, явно довольная продажей. А внук, почувствовав радость бабушки и словно понимая, что это значит, заводит песенку, которую любят детишки всей Джидады, даже если не понимают слов: «Берегись, Джидада, идет Крокодил с большими злыми клинками! Будет он рвать, кусать, цап-цап-цапать?!»
– Цыц, демеде, глупый ребенок! Сколько раз тебе повторять, никому не хочется слушать эту гадость! – укоряет пава.
Малыш прячет головку за игрушечным грузовиком, изображая стеснительность.
– Удачи с этим, бабушка. Судя по всему, это детский хор современности, а взрослые танцуют под него в клубах, кунзима[108], – говорит Судьба.
– Хайибо! Будто лучше песен нет! И помоги нам Боже, чтобы Крокодил не убил нас всех, – говорит старушка с новым пылом в голосе.
– Бабушка, а вы не подскажете дорогу? – спрашивает Судьба, не желая еще больше раззадоривать собеседницу.
– Куда ты едешь, дитя?
– В Булавайо. В деревню. Кажется, я уже рядом, но не знаю точно, где она.
Пава, сложившая фрукты в пакеты по отдельности, теперь собирает их в большую целлофановую сумку и вручает Судьбе. При этом она молчит, словно не расслышала вопрос. И Судьба, удивляясь, чем могла обидеть ее, возится с сумкой, чтобы заполнить неловкое молчание.
– И что именно тебе надо в этом Булавайо, дитя? – наконец спрашивает пава.
– Оттуда моя семья. В смысле, была оттуда. Но сама я там никогда не была, просто хочу посмотреть.
– Булавайо теперь деревня-призрак. Там никто не живет.
– А, ясно, – говорит Судьба.
Об этом Симисо не говорила, эта возможность в голову Судьбе не приходила. Она чувствует, что ее оглядывают, изучают. Словно она странный образчик в лаборатории.
– Я бы все равно съездила, раз уж я здесь, просто посмотреть, – говорит Судьба.
– Это дитя хочет в Булавайо, кто-нибудь, объясните ей, как проехать, – говорит пава, не обращаясь ни к кому конкретному.
И, унеся фрукты в машину, вернувшись с телефоном и внимательно записав путь, Судьба прощается.
– Перед тем как уехать, скажи нам, кто ты, дитя, – просит пава.
– Меня зовут Судьба.
– Кто и чья? – спрашивает пава.
– Судьба Лозикейи Кумало, дочь Симисо Кумало, дочери Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало и Номвело Марии Кумало из Булавайо. В смысле, они были из Булавайо.
– Дитя, что ты такое говоришь? – восклицает пава горячо, требовательно, смеряя Судьбу взглядом с головы до пят, словно впервые ее видит. И та, не понимая, как отвечать на этот вопрос, не понимая внезапной перемены в старушке, переминается с ноги на ногу и неловко улыбается.
– Говоришь, ты внучка Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало, ты? Фермера? Самого бизнес-самца из Булавайо? Нашего Губернатора? – Пава вскакивает, отряхивая юбки.
– Да, он мой… он был моим дедушкой. Но я его не помню, я была совсем маленькой, когда… когда случилось то, что случилось, – отвечает Судьба. Ее удивляет, как трудно произнести вслух «Гукурахунди», что она не может выговорить название, которое привело ее искать мертвых.
– А, а, а, а, а! Йей! Поди-ка сюда, дитя, поди! – Теперь пава кружит вокруг Судьбы, трогает, ощупывает, поглаживает.
– И кто это у нас, Мать Эллис? – Подходит старая корова в черном платье.
Окружают пару и остальные торговцы, все заметно моложе коровы и павы.
– Это, Симангеле, внучка самого Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало, – говорит пава корове.