Разве не интересно, Судьба, как порой истории воскрешают мертвых, словно они вовсе не мертвы, а живы у нас на устах, так и ждут, когда их оживят языки? И в самом деле: толукути до той стоянки все, что она знала о сгинувших родственниках, кроме пары фактов о дедушке с бабушкой, – лишь имена. Но теперь, после этих историй, они ощущаются реальнее; она даже может их нарисовать в воображении, рассказывать о них. Вот только их, конечно же, нет, никогда не будет, как должны бы, как заслуживают, да, толукути нет дяди Нкосиябо, бизнес-самца и фермера, кем бы он стал, продолжателя отцовской традиции по развитию их края. Нет дяди Зензеле, врача, которым он мог бы стать. Не живут свои жизни дядя Нджубе, дядя Нканйисо и тетя Тандиве, ее бабушка и дедушка, как и тысячи и тысячи других убитых невинных. Это будит ее притаившийся гнев. Она поджимает челюсть, моргает от жарких слез. Она знает, что плакать нельзя: стоит начать – и она уже не найдет в себе сил доехать до деревни. Делает глубокий вдох, опускает окно. Врывается воздух Булавайо, благоухание почвы, наполняя Судьбу чем-то сильнее тоски.
Ей уже знакома полная тишина, но тишина Булавайо – чужая страна. Эта тишина ошеломляет такой невероятной тяжестью, будто Судьба проглотила гору. Толукути зная, что здесь только она и мертвые; толукути зная, что здесь только она и невинные мертвые; толукути зная, что здесь произошло, что здесь прошлое всегда будет настоящим, толукути никогда не минует. Пожалуй, поэтому она, глядя на мертвую деревню, начинает представлять привидений, духов, диких зверей, страшилки, которые видела в ужастиках, сверхъестественные явления, о которых слышала. Пока ее разум вызывает эти образы, где-то в сухой траве, или же в огромных деревьях мопане, наливающих воздух запахом скипидара, или, быть может, в неподвижных джунглях, проглотивших Булавайо, слышится такое громкое шуршание, что у нее внутри все переворачивается и подскакивает к груди.
Ноги вдруг ватные от страха, она отчаянно хватается за голову, в горле ком, так зажмурилась, что не видит, кто там шуршит и приближается к ней. И поскольку она не из тех, кто готов умереть в тишине, кричит во всю глотку:
– Май’бабу-у-у-у![109]
Толукути откуда-то из неподвижных джунглей отвечает эхо: «…бабу-у-у-у-у-у-у!!!» – неожиданный звук, от которого она каменеет еще больше, чем от шуршания, пугается пуще прежнего так, что уже вопит до умопомрачения:
– Май’бабу! Май’бабу! Май’бабу!
И эхо послушно отвечает:
– …бабу! …бабу! …бабу-у-у-у-у-у-у-у-у!!!
А, а, Судьба! Спокойствие, спокойствие, что ты делаешь? Ты же не для того приехала в такую даль, чтобы выдумывать невесть что и пугать саму себя до трясучки. Это просто шорох – помни, ты на этой земле не одна, разве не стоит дать им жить своей жизнью, как ты живешь своей? Она опасливо открывает сперва один глаз, потом другой, озирается, как вор. Делает глубокий вдох. И еще один. И еще. И еще, и еще, и еще. И понемногу выпрямляется, успокаивается. Чувствует, как встают на место внутренности. Потом улыбается, пристыженно качает головой. И снова качает головой, и смеется над собой. И эхо смеется над ней, смеется громче.
– Видели, бабушка, дедушка? Видели, дядя Нкосиябо, дядя Зензеле, дядя Нджубе, дядя Нканйисо, тетя Тандиве? Интересно, в кого это я такая, ведь в Симисо нет ни капли трусости! – говорит Судьба. И снова смеется над собой – и смеется эхо, – думая о Симисо, которая никогда не боится, никогда не паникует, никогда не ломается. И смеется еще, сильнее, и эхо смеется громче; и теперь, когда Судьба его не боится, представляет, что это над ней, с ней смеются мертвые, толукути мертвые, которые не мертвы.