– А, а, а, а, а, йей! Что ты мне говоришь, Мать Эллис? Нашего Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало?! – переспрашивает корова, прищурившись. В ее голосе явно слышится изумление.
– Нашего Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало, – подтверждает пава.
– Сына Нкабайезве Мбико Кумало и Занезулу Хлатшвайо Кумало?!
– Сына Нкабайезве Мбико Кумало и Занезулу Хлатшвайо Кумало.
– Мужа Номвело Марии Кумало и отца Нкосиябо, Зензеле, Нджубе, Симисо и Нканйисо Кумало?!
– Мужа Номвело Марии Кумало и отца Нкосиябо, Зензеле, Нджубе, Симисо и Нканйисо Кумало.
– А, а, а, а, а! Фути йей! Чудо-чудо-чудо! Это же чудо! – говорит старая корова, с трудом из-за больных суставов вставая на задние ноги и хлопая копытами.
– Мертвые не мертвы, слава предкам! – говорит кот, очевидно слишком молодой, чтобы знать все эти имена, но все равно тронутый придорожным чудом.
– Мертвые не мертвы! – вторят остальные хором.
– Присядь, дитя, присядь, садись, пожалуйста, садись и дай тебя рассмотреть! А, а, а, а, а! Йей! Во-первых, вот твои деньги – мы ни за что не посмеем брать с кровинушки Генри Вулиндлелы Кумало на этой земле Булавайо после всего, что он для нас сделал. Нет-нет-нет – бери-бери, мы настаиваем, пожалуйста, вот деньги, нечасто случается возблагодарить мертвых! Чудо! – тараторит пава.
И разве это не поразительно, Судьба? Что столько лет спустя – если точно, то почти сорок – после убийства твоей семьи есть животные, которые еще произносят их имена? Воспевают их, как живых? Да, поразительно, думает она. А какова вероятность, нет, какова вероятность? Ну правда? – повторяет она про себя, пока в глазах затаили дыхание слезы. Она очень глубоко вздыхает, и, не впервые с тех пор, как уехала со стоянки, вспоминает, что при прощании старики обнимали ее с той же силой, с какой земля держит деревья за самые глубокие корни.
Все это кажется даром, и лучше времени для него не придумаешь – все в нем сюрреалистично и прекрасно, кроме того, что это не пережила Симисо. Судьба хотела позвать мать с собой, но передумала из-за воспоминания об их некрасивой ссоре, уже оставшейся в прошлом, но в то же время отчего-то свежей в памяти, – и в итоге вовсе не сказала Симисо о поездке, только что попросит у Золотого Масеко машину, чтобы навестить друзей за городом, и вернется ближе к вечеру. Быть может, думает она, надеется она, еще получится приехать сюда с матерью в другое время, в лучшее время, если такое время вообще будет.
Она высматривает белый мост, разделяющий Мпило и Булавайо. Ей сказали, что скоро после въезда в Булавайо она увидит выгоревший остов автобуса, принадлежавшего ее дедушке и сожженного Защитниками в 1983 году вместе с запертыми внутри водителем и кондуктором, после того как у них отняли одежду и деньги. По автобусу она и поймет, что уже на месте. Судьба сжимает руль крепче, словно тот отваливается, и чувствует знакомый гнев – в последнее время он всегда рядом. Теперь гнев усилен тем, что, послушав больше двух часов, как старики по очереди рассказывают о ее семье, Судьба лучше понимает, кем эти люди были, – они уже не расплывчатые пятна.
Толукути она может их себе представить: бабушка Номвело Мария Кумало – в молодости красивая, как заря, настоящая мать, сохранившая семью, когда ее муж ушел на войну, вместе с другими селянами поставлявшая продовольствие и другие предметы первой необходимости борцам за свободу, хоть колониальное правительство и объявило это преступлением; бабушка, которая, хоть и была строгой христианкой и косо смотрела на местные религии, не отказывала никому в беде. Толукути дядя Нкосиябо – его, старшего, готовили идти по стопам отца, фермера и бизнес-самца, и иногда он водил отцовские автобусы и подвозил стариков бесплатно. И второй дядя, Зензеле, – одаренный ученик, прозванный Доктором за свой ум, заслуживший стипендию для обучения на Кубе. И третий дядя, Нджубе, – красавец, по которому сохли все молодые самки, преданный Богу, как и мать, и игравший в церкви на гитаре. И последний, самый молодой дядя после Симисо, Нканйисо, – еще учившийся в начальной школе и отличный футболист. И тетя после него, малышка Тандиве, – на кого, сказали Судьбе, она похожа как две капли воды, – которая в детстве до того любила голубой цвет, что ничего другого не носила и себя прозвала Голубой, которая хотела стать учительницей, когда вырастет, и тренировалась на отцовском франжипани, а также на камнях, цветах и травах деревни.