День памяти Исчезнувших Джидады, или просто Воспоминание, как его называют те, кто его соблюдает, настал в этом году так же, как в последнюю пару лет с тех пор, как его ввели Сестры Исчезнувших. Конечно, государство его не признавало, но это не мешало жителям Лозикейи участвовать в нем, хотелось им или нет, – толукути в тауншипе проживало много Сестер, поэтому торжественная часть естественным образом проходила здесь, и Лозикейи впитал Воспоминание в свой ритм. Мероприятия проходили в парке Ухуру и завершались долгим шествием к Дому Власти в центре города, где Воспоминание предсказуемо заканчивалось побоями и арестами после того, как участники подавали Центру Власти очередную петицию с требованием ответить за Исчезнувших Джидады.
Толукути размер толпы, собравшейся в тот день в Лозикейи, видимо, стал итогом растущей популярности движения и того, что в этом году Воспоминание выпало на период антиправительственных выступлений, поэтому мероприятие, сильно полагавшееся на соцсети – как и любое противостояние Центру Власти, – привлекло больше обычного внимания. В этом году даже палки и камни знали, что пришел за день. И потому в субботу Лозикейи оказался совершенно неготовым к трафику, который хлынул на его улицы, когда местные садились за субботний завтрак. Им не надо было объяснять, что в толпе в их тауншипе участие обязательно, поэтому они встали, без сожалений отвернулись от завтрака и устремили носы в направлении парка Ухуру.
Когда об этом рассказывали те, кто там был, они говорили, что после обычной молитвы местному богу уНкулулункулу, произнесенной молодым медиумом, и подношения напитков предкам программа началась с песни Квин Блэка – и, услышав это имя от ведущего, животные навострили уши, встали на задние лапы, завиляли хвостами, переглядывались и смотрели на сцену, потому что имя Квин Блэка раскрыло запыленные ящики их воспоминаний, вынув давно пропавшего идола, получившего известность за провокационные протестные песни в первые пару десятилетий после обретения независимости[111].
Однажды в обычную пятницу, на пике славы Квин Блэка, фанаты проснулись и узнали о внезапном переезде исполнителя в Перт. Действительно знающие говорили, что, судя по всему, драматическое изгнание Квин Блэка последовало после не первого предупреждения Центра Власти насчет его песен, но это еще не объясняло, почему он не занимался творчеством в безопасном удалении, никогда больше не пел, несмотря на невероятный талант, несмотря на множество просьб и писем от убитых горем фанатов. Неужели их блудный Квин Блэк вспомнил свой голос и нашел дорогу домой?
Это и в самом деле был вернувшийся Квин Блэк. Не успела толпа унять волнение, как узнаваемый голос блудного музыканта страшным вихрем вознесся вверх. Толукути вихрь был призывом, и извещением, и плачем, и вопросом, и бунтом, и знамением, и мольбой, и яростью, и тревогой, и слезами, и ревом, и оружием, и подношением, и еще многим сразу. Толукути вихрь звал Исчезнувших Джидады и звенел, звенел. Толукути вихрь спрашивал собравшихся детей народа, чем они занимались, где были, когда исчезали все и каждый Исчезнувший. Толукути вихрь требовал ответа на вопрос о том, что предприняли дети народа, когда исчезали все и каждый из Исчезнувших Джидады. Толукути вихрь поражался, как дети народа могут смеяться, танцевать, заниматься любовью, радоваться и продолжать спокойно жить, когда Исчезнувшие остаются исчезнувшими и никто за это не ответил. Толукути вихрь спрашивал, что это за зверь – Центр Власти, если без малейших колебаний заставляет Исчезнуть собственных детей. Толукути вихрь говорил Центру Власти, что все Исчезнувшие до единого не камни, нет, но чей-то сын, чья-то дочь, чья-то мать, чья-то сестра, чей-то брат, чей-то отец, чей-то дядя, чья-то тетя, чей-то кузен, чей-то друг, чей-то возлюбленный, чей-то партнер, чья-то жена, чей-то муж, чей-то сосед, чей-то кто-то, толукути всегда чей-то кто-то. И вихрь требовал у Центра Власти вернуть их, ответить за каждого Исчезнувшего Джидады до единого. И вихрь требовал у имеющих уши не знать покоя, не знать молчания, пока Центр Власти не вернет их и не ответит за каждого Исчезнувшего до единого.
Судьба, принимая душ, чувствует, как вихрь сотрясает крышу и окна материнского дома, и торопится на выход. В мгновение ока переодевается в длинное белое платье-тунику и бросает вещи в наплечную сумку. Окликает мать, но та не отвечает, потому что, несмотря на час, несмотря на вихрь, от которого содрогается все, Симисо, до рассвета гладившая все простыни и занавески в доме, все еще затеряна в глубинах снов. Когда Судьба добирается до парка Ухуру, вихрь уже затихает. Голос сестры Номзамо из динамиков приглашает публику выходить и вспоминать Исчезнувших, рассказывать их истории, произносить их имена вслух.