Комплект мебели: полутораспальный (заевший, не раскладывающийся) диван и узкое кресло животно-коричневого цвета, узор на шерстке которого имитирует бесконечные возможности витиеватой геометрии. Бархатная обивка затерлась, но увлечься блеклыми разводами все так же легко. Ильяна ушла в них с головой, повторяя когтями то одну, то другую полукруглую засечку на подлокотнике, пока Гриша неумело стелет постельное белье, найденное в шкафу, а Петя выводит из организма алкоголь единственным возможным способом – в туалете, на коленях.
Улечься получилось только на рассвете. В их краях он занимается лениво: едва-едва солнце поднимется над степью, и тяжелый предвесенний туман перекрывает рыхлую холодную землю, отрезая высокий городской забор от лишнего внимания – и изнутри, и снаружи.
Гриша изображает спокойное сонное дыхание, но глаза, пересохшие от усталости, не смыкаются. Ильяна, то и дело скрипя шаткими механизмами кресла, раз в тридцать секунд двигается – махнет рукой, вытянет тонкое шерстяное одеяло ногой, а раз в полторы минуты переворачивается полностью, будто с обеих сторон решила отлежаться равномерно.
Гриша легла на свою же свернутую куртку, в которую упрятала новую постыдную тайну. Петина следующая смена только послезавтра, и он смело, мертвецким сном, отключился за спиной, заняв своим длинным телом почти весь диван. «К тому времени она найдет способ аккуратно вернуть пистолет на место», – думает Гриша, переворачиваясь на бок и поджимая ноги под себя.
Сделка с совестью дается ей тяжело. Она порывается всю ночь признаться, но язык не слушается. Пете так мало хочется говорить о работе, что почти все проведенное вместе время он вился с другими не-людьми. А Гриша – это синоним работы. Она всегда там – и телом, и головой, и словами.
– Спишь? – шепчет Илля, перевернувшись десятый раз. – Гриш?
– Нет, – шикает та в ответ. – Что такое?
Ильяне впору жаловаться на свои тяжкие обстоятельства, твердую постель и неудобную подушку, набитую словно камнями, но вслух она подмечает довольно деловито:
– Петя достаточно приятный мужчина.
Гриша тихо смеется.
– Это вот этот, что ли? Который меня на пол скинуть пытается?
– Давай поменяемся, – бойко предлагает Ильяна, поднимаясь на локтях. – Мне много места не надо.
– Нет уж, спи там, – строго одергивает ее Гриша, но беззлобно, – от него несет перегаром.
– Ладно, – бурчит Илля. – Ревновать не обязательно. Я не к тому, что он мне нравится, ладно? Просто он хороший мужчина. Я редко встречаю хороших мужчин. Он ни разу даже на меня не посмотрел.
Обе замолкают, прислушиваются к Петиному сопению.
– Надо было вообще его на кресло положить…
– Илль, это правда единственное, что тебя сейчас тревожит?
– Лучше тебе не знать, что меня тревожит. Никому лучше не знать.
Ильяна печально вздыхает, и в тишине ее самой себе сказанные слова звучат поразительно громко: «Как же я устала». Молча, как самая виноватая псина, Гриша тянется к креслу и рукой находит Иллину теплую сухую ладонь. Та сжимает пальцы в ответ, благодарно принимая это прикосновение как источник сил.
– Как ты дальше? – спрашивает Гриша так же одними губами. Им многого не нужно, чтобы расслышать друг друга – слова словно проходят через кожу. Этот очередной Гришин предпоследний день – крайне переломный для Ильяны, и под прикрытыми веками снова возникает ее яростный, горящий в прожекторах образ на сцене.
– Я не планировала это. – За напускным маленьким разговором раскрывается истинная причина, по которой Ильяна вместо долгожданного сна опять открыла рот. Видимо, сон к ней не шел. – Нет, я долго обдумывала, что скажу Мгелико, когда увижу его сегодня… Он не выходил на связь, но я и не предполагала…
Молчаливая слушательница сочувственно вздыхает в такт затрепетавшему от горя сердцу. Всего за час – сегодня – она потеряла все накопленные трудом и потом победы долгой борьбы.
– Они даже не сказали мне, знаешь? – Ильяна вопрошающе сжимает руку. Гриша отрицательно, осуждающе хмыкает. – Помянули, прибухнули, собрались мужиками. Закопали где-то под крестом, якобы даже отпели – но кто бы тут отпел? Единственный поп сам отошел в том году, а никого нового к нам не сослали. – В ее голосе слышны сухие слезы. Боль обливает Гришину душу кипятком. – Все вокруг меня умирают. Мучаются. Болеют. Почему?
– У меня нет ответа, – честно признает Гриша, – иногда жизнь вообще куда-то не туда сворачивает.
Слова ее звучат нелепо, утешать она не умеет. Ориентироваться на эмоции Рыкову в институте не учили, а у мамы в детстве не оставалось на такие глупости времени. Инстинкты – самое понятное объяснение чувствам. И инстинкты велят Грише встать, пересесть на край кресла, руками сгрести Ильяну без разрешения в объятия так, чтобы собственный нос утыкался в ее мягкие волосы. Кто она такая, чтобы отказать звериной себе?
Ильяна благодарно принимает этот порыв. Она влажно сопит, плача в рукав колючего Гришиного свитера, и ее плечи дрожат, а кулаки сжимаются на одеяле до хруста костяшек. Они обе плачут по-своему – не открыто, боязно, и им в этом плаче одновременно плохо и хорошо.
