Рассматривая этнографическую карту Европейской России[149], невольно обращаешь внимание на то пространство, где нет сплошного русского населения, где оно живет среди дремучих лесов поселками, то протянувшимися в виде лент, по берегам рек; то вроде островов и жил, окруженных инородческим населением. Эти ленты, острова и жилы образовались не вдруг, но веками, и притом под влиянием различных экономических и исторических условий, в которых находился в разные времена славянский народ. Напор враждебных народностей, необходимость простора полей для первобытного земледельца, еще не умеющего ориентироваться на малом пространстве, заставляли славянина искать таких мест, где бы можно было широко и привольно расселиться. Такую ширь, такую даль представляли безграничные равнины Восточной Европы. Туда и направились славяне с тесных мест многолюдного юга, беспрепятственно подвигаясь в этом мирном своем расселении до рубежа земли, до моря, где уже поневоле приходилось успокаиваться.
По силе таких причин радимичи и вятичи принуждены некогда были оставить свои прародительские земли и поселиться на крайнем востоке, по верховьям Днепра и около Оки. Те же причины двинули новгородских славян по бассейну Ледовитого океана вверх и на восток и способствовали расширению русской земли и сохранению племени в целости. Этому колонизационному стремлению благоприятствовало также направление рек, с Урало-Балтийской возвышенности растекавшихся на север и юг. Предприимчивость и отвага северного славянина, развившиеся в нем в длинном ряду колонизационных предприятий среди финно-тюркской расы, искали для себя нового простора, новой деятельности. И вот, упершись на северо-востоке в берег моря и в Урал, двигается он на юг и захватывает на пути все встречное. Но это не были захваты войны и насилия, это были победы практического ума, который заставлял соседние народы уважать себя, и они, не утрачивая своей национальности, верований и языка, локоть об локоть, как в строю, шли по пути развития, руководимые высшей расой.
Предание говорит, как однажды русский царь бился об заклад с мордовским ипозарем, у кого в народе найдется парень с наибольшею головой. И русский царь представил такую голову, какую не видывала мордва. На нее намотали вервие, которое обняло все Мордовское царство. Ипозарь Мордовский удалился к Синю морю[150]. Эта легенда может быть приурочиваема ко времени не позже XII ст., когда и начали образовываться среди инородцев эти русские острова и жилы; теперь они уже исчезают в Нижегородской и Тамбовской губерниях, но еще заметны в Пензенской и особенно в Самарской и Уфимской губерниях. Полной ассимиляции инородцев с Россией в течение семи столетий не могло произойти: того не дозволяет русский характер, не знающий насилия и ассимилирующий в год не более 0,8 %.
С Иоанна IV, когда ослабела деятельность верхневолжских ушкуйников, когда государство окрепло и почувствовало свою силу, предпринимается военный по ход во имя веры и Христа, против магометанствующих болгаро-татар в Болгарскую землю. Это колонизационное наступление вперед целым государством показало новый сильный пример частным попыткам в этом же роде. По пути, указанному Иоанном, Русь двинулась снова к востоку, на свободные татарские земли, и, заняв переселениями все Поволжье, отодвинуло ислам и язычество от берегов Волги в глубь лесов и степей. А одновременно утверждалась на юге, на Дону, своеобразная рать, казачество, выродившееся из ушкуйничества и состоявшее из всяких вольных людей севера и запада, которые на свой страх и помимо государственности охраняли славянство от напора тюркской расы. То же самое явление развилось еще восточнее, по Уралу.
