Возвращаясь к рассказу Приска, мы замечаем его удивление, когда он въехал в столицу Аттилы. Он говорит про большое селение, где на возвышенном месте стоял лучший из дворцов. Все строение было возведено из бревен и досок, было, следовательно, деревянное. Он хвалит плотничную работу, говоря, что дворец был искусно вытесан и обнесен деревянною оградою, более для украшения, нежели для охраны. Там были и башни, была и резная архитектура, столь известная нам, русским. Другие строения были проще, но также в этом роде. Вблизи находилась баня, с подобным же устройством, как наши бани; по крайней мере, на то наводит упоминание о камнях (булыжник), которые привозили с берегов Савы.
При въезде Аттилы его встретила процессия из дев; все под покрывалами, они пели песни. Такие песни только у славян. У финнов они редки, нет мелодии, а у монгольского, угрского и тюркского племен их вовсе не имеется. При этом Приск говорит, что пелись скифские песни; какие уже это могли быть другие, как не славянские песни, которыми издавна, исторически с 580 г., славится славянский народ?[297] В то время как Аттила проезжал мимо дома своего любимца Онигисия (Анисия), его жена вышла и подала ему яства и питье, которые отведал Аттила с коня в знак особого благоволения и воздаяния великой чести жене своего любимца. И это опять славянский обычай — угощать дорогого гостя, притом не муж это делает, а жена, и именно в таком виде, как это случилось в присутствии Приска. Для дорогого гостя и поцелуй.
Далее Приск рассказывает о своей встрече с соотечественником-греком, который когда-то попался в плен, но за службу и храбрость получил свободу и имел право сидеть за столом со своим бывшим господином Онигисием. Этот грек уже женился на славянке — гуннке или скифке, на варварке; имел детей, принял одежду гуннов и стригся в кружок. Этот-то грек укорял свое прежнее отечество в беседе с Приском за тяжкие налоги, за подкупность и бесконечную волокиту судов, за взяточничество, за беззаконие среди избытка законов, так что жизнь в Византии стала невыносимою под гнетом правителей, утративших совесть и забывших доблести своих предков.
Далее Приск описывает внутренность царского двора: много домов — службы, должно быть; все они покрыты досками-шелевкою и соединены между собою заборами — резной работы. Далее он видал в постройках какие-то непонятные круги, вероятно, кругообразные крыши-бочки, а может, и украшение индейского происхождения или архитектуры. Как бы там ни было, но подобные постройки, где крыша бревенчатых стен состоит из досок, где строения соединяются заборами резной работы, где, следовательно, есть главный двор и побочные, черные, — все это указывает на известный, уже выработанный порядок, на вкус, определенность архитектуры, на потребность иметь что-нибудь получше, чем изба. Все это очень схоже с нашими великокняжескими хоромами, все это живо рисует наш русский стиль.
Отдельно от Аттилы жила одна из его жен Крека (славянка). Когда к ней были впущены послы, то она покоилась на мягкой постели, а на полу девушка занималась окраскою полотна в разные цвета. Полотно это носили варварки поверх одежды для красы, так точно, как то делают теперь малороссиянки, завертывая полу в запаску или плахту. Такое полотно, его окраска и употребление, — разве это может быть у народа, который только ездит верхом, которого семьи живут постоянно в повозках? Или гунны в сто лет переродились до того, что из кочевых сделались оседлыми и разом приобрели прихоти, прежде им не знакомые? Нет, это не так; тут кроется что-нибудь другое, и именно то, что сказано было выше: масса гунн всегда была славянская, а при Аттиле все ославянились; масса задавила гуннские пятна, как она потом задавила болгар в Мизии. Было и еще одно обстоятельство, которое сильно содействовало упрочению среди гуннов славянской цивилизации, — то ум Аттилы, его смышленость, его, может быть, славянское происхождение. Природные инстинкты направляли его внутреннюю деятельность по славянскому типу, а на войне, в решительную минуту, он мог быть неудержимым гунном, хотя и не бичом Божиим: бич Божий и его собаковерные слуги не могут жить как люди, а мы до сих пор видим только людей, притом весьма нам близких.
В присутствии Приска Аттила вышел из дому и остановился на крыльце (красном). Здесь нуждавшиеся подходили к нему с просьбами и выслушивали его решение. Это опять сходно с тем, что мы знаем из жизнеописаний русских князей и царей об их деятельности. Далее Приск сообщает отзывы об Аттиле римского посланника Ромула; он говорил, что Аттила не терпит никаких представлений; это понятно, так как он не верил ни грекам, ни римлянам. Ромул удивлялся также величию дел Аттилы, совершенных им в столь короткий срок. Наконец, очерчивая границы его царства, Ромул говорил, что он владеет островами океана, управляет всеми скифами и заставляет римлян платить дань. Коротко, но ясно то, что царство его доходило до Балтийского и Ледовитого морей и что в Риме и Византии его боялись одинаково. Он был в Европе один в своем роде.
