Между прочим Ромул также упомянул о желании Аттилы идти в Персию, куда уже до него ходили гунны под предводительством именитых воинов царского рода: Васиха и Курсиха. Мы на это обращаем внимание только из-за имен, припоминая, что на византийском престоле сидел Василий Македонянин, славянин по происхождению, тогда как Кур напоминает нам путь от курдов до куров с промежуточными урочищами того же корня, и что, следовательно, обратный путь из России был хорошо знакомы гунно-славянам, не забывавшим своей первородины.
На пиру у Аттилы, где присутствовали оба посла, Приск обратил внимание как на размещение предметов, так и на обряды. Раньше чем приступить к пиру, все выпили из чаш стоя, что заменяло молитву христиан. Потом расселись по стенам на скамьях; в средине на ложе сидел Аттила, с правой стороны его любимый и старший царедворец Онигисий. Аттила был серьезен и трепал за щеку своего сына. За спиною Аттилы висела пестрая занавеска, отделявшая его спальню от приемной комнаты. Виночерпии подавали вино начиная с Аттилы; он выпил за здоровье старшего в ряду, который не садился до тех пор, пока Аттила не выпивал своей чаши. После того присутствовавшие точно так же пили за здоровье чествовавшего. Виночерпиев было столько, сколько гостей. Порядок соблюдался придворный. Когда здравица кончилась и вышли виночерпии, тогда были вдвинуты столы, на три или четыре человека каждый, и началось угощение. Аттиле поднесли деревянное блюдо с мясом, остальным подавались на серебре самые разнообразные яства. Точно так же все кубки и чаши гостей были из серебра, а у Аттилы была деревянной. Одинаково проста была его одежда и конская сбруя, тогда как у всех остальных все блистало, горело золотом, серебром и драгоценными каменьями. После первого блюда все по очереди пили здравицу за Аттилу. По окончании обеда два варвара пели песни, превознося победы и деяния своего царя. Потом появились шуты, горбуны; все смеялись, кроме Аттилы. На другой день последовал такой же пир, причем Аттила милостиво разговаривал с послами. Итак, из предыдущего совершенно ясно усматривается, насколько Аттила был варвар, как он понимал международное право, каково было его обхождение с чужестранцами, которые хотели его погубить, как он умел себя держать, принимать послов, как он при всей своей простоте был величествен, как он был ловок в дипломатии, как все у него было при дворе пышно, чисто, на месте, точно он учился всему этому в Византии или Риме. А между тем весь бытовой порядок этого дикого человека, этого варвара не был чужеземным, а принадлежал иному миру, разумеется не гуннскому, а скифскому, или славянскому, на каковом языке преимущественно и выражались при дворе Аттилы. Он сидел среди славян, он ими управлял, этими сотагами, сотаками, о которых упоминает Иорнанд и которые по сю пору живут в Северо-Восточной Венгрии, среди угроруссов и словаков, на Тиссе, вокруг Токая[298].
По смерти Аттилы справляли по нем страву, т. е. тризну, или поминки. «Страва» — слово, сохранившееся и поныне у словаков, чехов и малороссов. Царапание лица по смерти Аттилы, сожжение слуг, которые его хоронили, — все это древний обычай скифов-славян. Смерть Аттилы толкуется разнообразно: одни говорят, что он умер от прилива крови к гортани, вслед за свадьбою с Ильдигою, другие — что его отравили. Последнее очень вероятно и всегда было желательно, в особенности Византии, а может быть и Риму. Есть сказание, будто его похоронили на дне реки, и именно Днепра. Хотя старший сын его и был им посажен на старший удел у агатырцев, т. е. у ахтырцев, что, должно быть, означало Киевскую Русь, от Киева до Чернигова и Полтавы, и потому могло быть, что его перевезли на Днепр, однако ж это только догадки. Гораздо вернее, что его похоронили вблизи Токая, западнее, где также есть Киев, нынешняя Гаия около Велеграда, в Моравии. Следует, однако ж, заметить, что погребение на дне реки водилось; тому доказательством служит могила гота Алариха, умершего в Калабрии и погребенного на дне реки Баренты, вблизи Консентии, или Козенцы, в 410 г.[299] Может быть, таков уже был обычай в то время для погребения скифских царей; во всяком случае, сожжение или предание смерти тех слуг, которые занимались погребением, служит доказательством тому, как свято скифы, гунны, готы, славяне, аланы чтили своих повелителей, как они охраняли их бренные останки от всяких случайностей и поругания. Это вполне объясняет и предостережение, сделанное скифами Дарию Гистаспу, не трогать их родных могил под опасением страшной мести.
