Правда, зудило в мозгу воспоминание о Колькиных словах про чьи-то повернутые зубы. Преодолев понятное нежелание, Пельмень еще раз внимательно осмотрел находку. Ну, бесспорно, что челюсть верхняя и вроде бы после печи, поскольку цвет потемневший. Размер невелик. Не детский, конечно, но поменьше, чем, скажем, у Андрюхи, в чем он убедился, прикинув на пальцах. Затем глянул на часы: время как раз к тому, чтобы завалилась к ним в комнату Тоська со своими образовательными инструментами. Так что вполне можно сгонять до Кольки. Кто его знает, зачем он тогда спрашивал, может, надо зачем-то…
Лейтенант Введенская давно привыкла к тому, что ее никто всерьез не воспринимает. Этому все способствовало – и пол, и несерьезная внешность, – и умница Катерина научилась не просто с этим жить, но и пользоваться в своих целях. Ведь это иногда так полезно – отупеть в глазах других и спокойно заниматься своим делом. А что? Это славный путь у многих. Глядишь, дорастешь до заведующего рассадником малолетних преступников. (По долгу службы Катерина неоднократно общалась с Эйхе и очень быстро сообразила, насколько точно соображает этот якобы тугодум.)
Бесспорно, казус с Лебедевыми обидел. Не так-то просто было получить все эти сведения, сейчас в Ленинграде, мягко говоря, было не до любопытствующих коллег из столицы. Она воспринималась именно как любопытствующая, поскольку запрашивала сведения не в рамках осязаемого дела – с датой начала и номером, а «для сведения». Капитан просто отмахнулся и отправил обратно в конуру. «Ну что ж, посмотрим, кто в итоге дурак», – решила Катерина и сосредоточилась, как неоднократно предписывало руководство, на текущих задачах.
А «задача» сейчас сидела по другую сторону стола и шмыгала сопливым носом. Ухо у «задачи» было огромным и красным. «Задача» упрямо настаивала на том, что мяч, которым было раскокано стекло на первом этаже по улице Тенистой, дом три, направлен не его кривой ногой.
– Это не я, – нудил мальчишка.
– А кто же тогда, если не ты, Лева? – нудила в свою очередь тетенька милиционер. – На мячике-то твоя фамилия: «Мишин».
– Это не мой мяч.
– Чей же?
– Не знаю, – буркнул Лева и тут же нашелся: – Это Мишкин. Хулиган из пятого дома.
Катерина хотела продолжить скучный диалог, но тут уловила суть и восхитилась «полету мысли». Правда, пришлось огорчить творческую личность, сделав вид, что не поняла его тонкого маневра:
– Левушка, тогда бы Миша написал: «Миша Кочергин», а не «Мишин». Зачем ему писать на своем мяче твою фамилию?
Вот, оказывается, строить из себя дурочку полезно не только со взрослыми. Хитроумный Лева заглотил наживку и снисходительно произнес:
– Это родительный падеж. Отвечает на вопрос «чей?». Мишин.
– Ух ты, ловко! – «восхитилась» Катерина. – А ты вот Мишу назвал хулиганом, а ведь он твой друг…
– И вовсе не друг!
– Тогда откуда у тебя чужой мячик? Мячик твоего не друга? Украл?
Глядя, как вытягивается только что важно надутая физиономия, она совершенно не по-взрослому мысленно позлорадствовала: «Вот тебе, негодник, будешь еще задаваться» – и, вынув дежурный бланк, сказала:
– Будем писать протокол.
– Какой? – переспросил Лева.
Катерина с серьезным видом макнула перо в чернильницу:
– Как какой? О краже мяча у гражданина Миши Кочергина. Надо бы позвать его, чтобы опознал свой мячик…
Лева весь съежился: Мишка Кочергин – крупный, плотный парнишка, нрава по-медвежьи непредсказуемого, может навалять с горкой.
Катерина между тем еще больше усугубила. Отложив перо и подняв палец, она таинственно произнесла:
– А вот и он, тс-с-с-с! Слышишь, доска скрипит? Это такой сигнал: на нее всегда наступают, когда хотят войти, значит, уже близко. Он наверняка узнал, что мячик у тебя, и вот уже идет с заявлением о пропаже…
Лева запрыгал на стуле, попискивая:
– Дверь закройте, закройте дверь!
– Я закрою, – пообещала Введенская, прислушиваясь. А ведь и в самом деле кто-то пришел, надо поторопиться, а то мимо прошагает – и вся «операция» насмарку. – Говори быстро: ты разбил окно?
– Да-да.
– Пойдешь извинишься, скажешь отцу, чтобы вставил стекло?
Мальчишка замялся и промямлил:
– Отлупит…
– Я ему скажу, чтобы не смел, не по закону, – пообещала Катерина. – Ну?
– Да!
– Тогда сиди тихо, вот тебе бумажка, перо, пиши, что больше не будешь, – скороговоркой скомандовала она, вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
В коридоре стоял какой-то человек и читал стенгазету.
– Вы к кому, гражданин? – строго спросила Введенская.
Гражданин дочитал заметку, повернулся и оказался Виктором Михайловичем Волиным. Чуть дернул гладко выбритым подбородком, указывая на стенгазету:
– Здравствуй, Катерина Сергеевна. Как служится – не спрашиваю, вижу, что хорошо. А вот это все-таки утилизируй, – указал пальцем на щит Волин и добавил: – Мне понравилось, а вот коллеги, может, и оценят, а может, и нет. Придется тебе к Грише Богомазу на хозяйственное идти, если возьмут, конечно.
– Ценю вашу заботу, – заверила Катерина. – Вы к Сорокину?
– К нему. Ты не волнуйся, я дорогу знаю, – кивнул Волин и пошел по коридору.
