Правда, за Кольку сержант нисколько не беспокоился, даже жалел, что не услышит тех терминов, которые будет излагать прокурор, изучая документы, наляпанные шустрым Яковлевым… Это если кто-то решит зло подшутить над Волиным и не остановит лейтенанта на полпути к прокурорскому кабинету. Потому что только служаке с половинным пайком на мозге все в этом деле понятно. Мол, есть свидетели, которые видели, что перед пострадавшей на коленках стоял Пожарский, кто-то даже разглядел его движение — резкое, как бы колюще-режущее. А куда движение-то было? По направлению к телу или все-таки обратно? И кто ответит, кто поручится, кто рискнет? Да никто.
К тому же те же очевидцы говорят, что Пожарский звал на помощь. Колька местами, конечно, ненормальный паренек, но не форменный же идиот, чтобы зарезать и самому вопить, чтобы его же и схватили. Кроме того, он никуда не бежал, а, напротив, поскакал прочь только тогда, когда убедился, что подошла подмога, — этого никто не отрицает. И все видели, что он не просто пытался смыться, а преследовал Маркова.
Будь на месте Яковлева человек с мозгами, чувством меры и без отдавленного самолюбия, половины вышеозначенных фактов достаточно было для того, чтобы понять: в главном Колька невиновен. Ну да, он держался за ножницы. И да, дурак такой, выдернул их из раны, спровоцировав кровотечение, — но ведь не ударил. И не он убегал с сумкой, а кто-то другой, проще предположить, что как раз Марков.
Загвоздка была в том, что Маркова с этим багажом никто не видел, но и у Пожарского сумку никто не видел. И она пропала. Значит, был кто-то еще, кто-то другой. Кто-то в маленьких ботинках с каблуком подцепил сумку и пошел себе спокойненько к проклятущей новой дороге, совершенно не боясь и не торопясь. Был ли это сообщник или случайный какой-то прохожий — надо выяснять.
«Ну это пусть думают те, у которых головы квадратные», — решил Саныч и, плюнув на стратегии сыска, принялся просто опрашивать народ.
С первых же слов стало понятно, что ничего не понятно.
Педсостав в лице Ваньки Белова готов был клясться на Уставе ВЛКСМ, что Марков не способен на такое, что он запущенный, но благонадежный элемент. Парень со сложным характером, в прошлом много всего натворивший, но до последнего времени был решительно настроен стать полезным членом общества…
Остапчук сочувственно выслушивал Белова. Иван Осипович, в силу происхождения тяготевший к абстрактному человеколюбию, толковал о том, что нельзя ставить крест на человеке, надо пытаться раздуть хотя бы искру совести, что человек по натуре добр, и прочее в том же сопливом духе.
«Вот ведь как разошелся паренек, — думал сержант, кивая и поддакивая, — прямо чуть не плачет. Или беспокоится, что повесят на него эту… как это? Педагогическую неудачу?»
Улучив момент, Иван Саныч спросил:
— Я ваши выкладки выслушал, гражданин мастер. Понял главное: парень золотой. И все-таки именно этот золотой человек убил женщину. С этим-то как быть? И ведь не просто убил, а зарезал самым, так сказать, мясницким образом. Дай вам сейчас нож, выпусти на вас свинью — вы как, сдюжите?
— Я — нет, — признался Белов, — но я городской.
— Ну я-то хуторской и то не уверен, что сдюжу. А добрый мальчик Юра вот так взял — и сумел.
Ваня Белов признал, что не знает, как объяснить этот факт. Потом, поколебавшись, высказал предположение:
— А может, он того… съел что-то?
— Что это вы такое говорите? Это что такое надо съесть? — искренне удивился Иван Саныч.
— Вот послушайте, я вам расскажу. Когда партизанил в Белоруссии, там был один, латыш, белесый такой, главарь карателей. Не человек — зверь, такое творил, что и фашистов рвало. Когда мы их взяли, сутки прошли…
— Что же его сразу не повесили? — прервал сержант.
— Командира ждали, чтобы допросил. Так вот, сутки прошли — и этого зверя как будто подменили. Тихий такой, ребятишкам какие-то свистульки строгал, ну а как вешать стали, прощения на коленках просил.
— Протрезвел, видать? — предположил Остапчук.
— Не пахло от него ничем, — возразил Белов, — а вот то, что они как заведенные были, — это да. Сутки напролет по буреломам, по болотам шагали без привалов. Наш медик говорил, что он в Финскую такое видел: финны какие-то таблетки от фрицев получали и голые могли по морозу бегать.
— История интересная, — признал сержант, — и объясняет многое. Только ведь эти таблетки откуда-то взять надо, а коли так… у-у-ух, только этого нам не хватало!
— Я же не настаиваю. То, что он мальчишка странноватый был, это все видели: то бегает как заведенный, то еле-еле ноги таскает. Может, больной? Хотя больного нам не должны были отправлять на обучение…
Остапчук сказал, что все понял, и пообещал обязательно доложить.
То, что Ваня страдал гуманизмом, было как раз объяснимо, но в том же ключе высказался насчет личности Маркова замполит училища, товарищ Егоров, Петр Ионович.
Человек, совершенно не склонный к всепрощению и толстовщине. И честный, поскольку сразу сказал:
— Признаю и свою ошибку, и потерю бдительности. Оправдания этому нет, и мы упустили парня.
— Мальчонка подавал надежды?