— Мальчонка, как вы изволили выразиться, был направлен к нам, а не в колонию, не в психиатрию — значит, был небезнадежен.
— Оно, конечно, звучит разумно. Только не многовато на себя берете? Или серьезно полагаете, что все подвластно педагогам?
— Не все, но многое. В особенности учитывая происхождение мальчика.
— Что, приличное?
— Весьма приличное. До недавних пор единственный ребенок в порядочной семье, отец — военный инженер, мать — военврач, оба фронтовики.
— Происхождение — это еще не все.
— Но очень многое. Дела у меня его нет, но я и без этого помню, что по времени первые приводы у Маркова начались в год смерти матери, он же год рождения младшего брата. Знаете, Иван Саныч, у незрелых детей, в особенности подростков, нередко бывают такие, как бы сказать, манифестации. Может, отец отстранился, весь ушел в горе или в младшего сына…
— И что же из-за того, что был один, а тут вдруг стал не один — убивать?
— Не вдруг, — ответил Егоров, — сначала кражи по мелочи, потом побеги из дому, бродяжничество, а уже потом и попытка совершения разбойного нападения.
— И что же?
— Нам с вами, может, и ничего. Я лично в семействе пятый, а вы?
— Одиннадцатый.
— Вот, а тут всего двое. Сначала отец занянчил сиротку, а потом и вовсе женился второй раз.
— Ах, вот оно что…
— В любом случае Марков был поставлен на учет в милиции как раз в одиннадцать лет, а за подробностями следует обратиться к архивам и документам ДПР, а со своей стороны могу еще раз покаяться — упустил воспитанника.
— Вы, стало быть, не склонны винить распределитель.
— Конечно, нет. Их дело — проверить то, что можно проверить, а мы уже должны образовывать, обратно созидать из развалин человека.
— А по мне, так все же упустили мальчишку. И вам особо нечего виниться, ведь он, насколько я понял, был вполне достойного поведения.
Егоров, помолчав, уточнил:
— За время пребывания Юрия тут было два сомнительных инцидента — якобы с воровством хлеба и безобразной дракой.
— А ведь у нас об этом никаких сигналов не было.
— Не было, — подтвердил замполит, — потому что разобрались сами.
— Так, может, все-таки расскажете?
Замполит рассказал, и сержант, подумав, признал:
— Как это все интересно… жаль только, что мы все в своих норах копаемся. Взаимодействия нет.
— Вот теперь я склонен с вами согласиться, — вздохнул Егоров, — так если бы предвидеть последствия сразу…
— …то были бы мы все рентгенами и мессингами. А мы — не они. Что ж, не смогли предотвратить — будем разгребать последствия.
Пожали друг другу руки, на том и распростились.
Остапчук направился в общежитие, где квартировала его старая добрая знакомая, Раиса Александровна Асеева. Боевой путь этой дамы, коменданта и по совместительству завхоза, начинался во мраке, продолжился в Смольном институте благородных девиц, где-то поблуждал и выправился окончательно в подростковой колонии, в которой она заведовала добрых пятнадцать лет. Остроглазая, умная как черт, молчаливая и все замечающая.
«Если уж она ничего не приметила, значит, и не было ничего», — заранее решил Саныч, но, к сожалению, Раиса Александровна ясности не прибавила. Обычно прямая, бескомпромиссная, на этот раз она безбожно мялась, мямлила и подпускала психологии. Наконец, признала:
— Ума не приложу, что говорить, Иван Саныч. Муровскому этому дубу я сказала, что ничего не предвещало, а вам признаюсь, что соврала.
— В чем же?
— Вы, наверное, слышали про два эпизода, в которых был замешан Марков?
— Так точно, замполит растолковал.
— Мы-то суть распознали правильно, но корень не извлекли — вот так и получилось. Марков был человек с оттоптанным чувством справедливости, а с ним обошлись несправедливо — возможно, это и породило его показушность, замкнутость и фигу в кармане.
— В чем же проявлялся данный овощ? — вежливо поинтересовался Иван Саныч. Не удержался все же, треснул бутерброд с вареньем, уж больно оно у нее вкусное, вишневое.
— Это не овощ.
— Ну фрукт.
— Нет.
— Что ж тогда?
— Да какая разница! — рассердилась Асеева.
— Вы сказали, фига в кармане, вот я и подумал.
— Ну вот что, нет у меня никаких фактов, которые бесспорно подтверждали бы мои отрицательные характеристики. Ничего подозрительного он не делал… вот! Именно не делал! Если ему делалось замечание, внушение, он никогда не отвечал и практически никогда не выполнял то, о чем его просили, только то, что считал нужным.
— Раиса Александровна, все этим грешат.
— Я и не спорю. Но мы не можем не смотреть на итоги. Двуличны многие, так не все убивают и тем более идут на самоубийство, да еще таким варварским способом.
Тут Иван Саныч вспомнил разговор с Беловым и спросил:
— А заставить его можно было? Обмануть? Голову задурить?
Асеева задумалась, потом признала:
— До того, как вы об этом заговорили, я бы отмела любое подозрение. Нет и нет. Крайне независимый и самостоятельный мальчик. А теперь признаю: очень внушаемый был Юра. Его, обманув, можно было направить в любое русло.
— Сами пробовали?
— Было дело, — вздохнула она, но тотчас уточнила, — но исключительно в общественно полезных целях.
— Поделитесь опытом. Глядишь, возьму на вооружение.