Мальчишка нагнал его на следующем пролете — со стороны можно было посчитать, что воспитанник по чистой случайности встретился с гостем.
— Ты кто такой? — спросил сержант.
— Антон Березин, — ответил паренек и быстро забормотал:
— Вы их не слушайте. Юра не воровал хлеб, он застал этих троих, дефективных, когда они ночью хлеб в столовке тырили.
— Кого застал?
— Да этих, Титова, Александрова и Давыдова.
— Понял. Дальше.
— Они его в столовке специально заперли, чтобы на него подумали. А он ни слова никому про них не сказал, даже когда ему темную устроили и когда потом к директору привели. Только когда Прохоров его прилюдно крысой обозвал — тогда только…
Тут что-то грохнуло в коридоре, и мальчишка, испугавшись, бросился бежать, но Остапчук остановил его:
— Это в дальнем конце, не боись. Ты мне скажи: чего это Юрку понесло ночью в столовку.
— Он ходил как во сне.
— В смысле — лунатик?
Антон потряс головой:
— Нет-нет! — Он не спал, а все равно ходил, как будто спал с открытыми глазами. И иногда сидел вот так, — изобразил паренек какую-то полудохлую курицу с остекленевшими глазами, — весь белый, как будто никого не видит и не слышит. Или сам с собой начинает говорить, будто отвечает кому-то.
— У него что, голоса в голове были?
— Я не знаю, — покачал головой Антон и хотел еще что-то сказать, но тут кто-то вышел на лестницу, потопал вниз, и мальчишка пулей поскакал наверх.
А Остапчук отправился в отделение, удивляясь и размышляя по дороге…
Вернувшись в отделение, Иван Саныч сразу пошел на доклад. Выслушав сержанта, Сорокин походил из угла в угол, также удивляясь, и сказал:
— Я тоже что-то недопонимаю. Мальчик в целом неплохой, только вор, психопат, лунатик и убийца.
— Который к тому же к честной жизни стремился изо всех сил… — добавил Иван Саныч, а Сорокин завершил его мысль:
— …а женщину зарезал не со зла и деньги стащил в самый последний раз, чтобы потом жить безгрешно до самой смерти. Классический сюжет…
— Может, он и в самом деле, как предположил Белов, таблетки какие-то глотал? Только что же это за таблетки такие, которые все человеческое выключают?
— Ну, знаешь ли, есть такое, — почесав в затылке, произнес Сорокин. — Сам не видел, а вот от других, заслуживающих веры людей, слышал: да, есть такие медикаменты, которые сначала дают и силу, и выносливость, только потом люди перестают быть похожими на людей. А как пройдет действие, то или в петлю, или каяться, на коленках ползать: судите, не ведал, что творил…
— Да откуда пацану такие таблетки достать? Они же, наверное, в аптеке не продаются.
— Не продаются.
— Врача у них там, в их детском курятнике, нет, что ли?
— И свой есть, и в любой момент они к Маргарите могут обратиться, анализы сдать или еще что.
Остапчук задумался, потом снова заговорил:
— Мальчишка этот, Антон, сказал, что Марков болел. И ты говоришь, что свой врач в дэпээр есть. И как при всем том больной на голову мальчишка оказывается в обычном ремесленном училище, без присмотра?
— Если психический и не буйный, то не каждый специалист выявит, — заметил Сорокин. — Не станешь же каждого лунатика на Канатчикову дачу тащить.
— Да уж, лучше не надо, — съязвил Иван Саныч, — пусть лучше среди нормальных поживет, может, пронесет и не зарежет никого…
— О ненормальном поведении сообщил один лишь Березин, а он лицо обиженное и заинтересованное, — напомнил Николай Николаевич, — или просто ошибся. В медкарту бы глянуть, да ее изъяли…
— А вот и нет, — ухмыльнулся Остапчук, выкладывая бумаги, и спросил: — Разберешь? Я сам в их каракулях не особо силен.
Сорокин, перелистнув несколько страниц, присвистнул:
— Это или к тому, кто написал, или в больничку на поклон идти.
— Так, может, Катька умеет? — Иван Саныч выглянул в коридор и позвал:
— Сергеевна! Поди сюда, коль жива.
Появившись, Введенская съязвила:
— Не дождетесь. Что за намеки, товарищ Иван Саныч?
— Шутит он, с расстройства, — пояснил капитан. — А вопрос такого рода: клинопись разбираешь?
Перекинув несколько листков, Катерина скривилась:
— Слушайте, я ведь инспектор детской комнатки, а не дешифровальщик, — но все-таки вгляделась в предложенный ребус и спросила:
— Что найти надо?
— Да немного, — успокоил ее Сорокин, — хотя бы упоминания о ненормальности достаточно.
— О ненормальности? — Катерина нависла над таинственными письменами, пытливо вглядываясь в них, и минут через пять признала, что никаких упоминаний о вещи, интересующей руководство, не видит.
— Педикулез, чесотка, хронические сопли — обычные для ребят хвори, и ничего удивительного… Только имейте в виду, что такое вообще вряд ли кто напишет.
— Это почему? — поинтересовался Остапчук.
— Потому что тогда необходимо сразу в психдиспансер переправлять, а оттуда просто так уже не выбраться. Если ребенок не проявляет явных признаков психического расстройства, никто не станет ему жизнь портить.
— Во, и эта туда же, — отметил Иван Саныч. — Ну конечно, зачем ребенку жизнь портить, пусть уж лучше он старуху зарежет, пожила уже. Не-е-е-ет, что хотите со мной делайте, но ни к чему доброму это прекраснодушие не приводит.