— Да чего уж теперь… В общем, он постоянно срывал график дежурств и подстрекал к этому других. Пришлось договориться с одним мальчишкой, которому он почему-то покровительствовал, чтобы он убирался вне очереди…
— Что, вот так взял и согласился? Шутить изволите? — не поверил Остапчук.
Асеева поправила:
— Не за так просто, конечно, — ответила Асеева, — за разрешение пару раз вернуться позже. Но при условии, что ребенок будет «страдать» молча, но так, чтобы это было заметно.
— Неужели сработало?
— И очень даже. Так и выяснилось, что ребенок, как выражались лучшие буржуазные писатели, тоже чувствовать умеет.
«Ну, понеслось…» — сержант приготовился идти по долгому пути «чувств» и «ощущений», но Асеева решительно подвела черту:
— В общем, с формальной точки зрения могу охарактеризовать Маркова исключительно нейтрально. Попробуйте поговорить с соучениками.
Поблагодарив за угощение, Остапчук уточнил имя мальчишки, который посодействовал Раисе Александровне в ее воспитательной операции.
— Антон Березин, в той же комнате проживает.
— А номер комнаты?
— Пойдемте, покажу.
Асеева проводила и тут же удалилась.
В комнате было несколько ребят, одна койка у входа — видимо, Маркова — пустовала. Остапчук осмотрел присутствующих — контингентик ничего себе, недаром Ильич, директор училища, только крякает да бровями шевелит. Конечно, видно, что руки-уши-шеи чистенькие, головы бритые, разговаривают вежливо, а глазища по-прежнему волчьи. Голод, он из «гляделок» долго не пропадает, даже если пуза уже круглые под голубыми майками. И сидят многие как урки, только когда вошло руководство, приняли приличные позы.
Иван Саныч поговорил с ними, ничего нового не узнал, но очень его заинтересовали трое, которые из того же ДПР, сказали, что встретились и познакомились там. А ведь не исключено, что знавались и раньше. Может, и были какие-то общие делишки, интересы, но уж, конечно, ничего не скажут.
«Видно, что бывалые, запугивать их бесполезно. А вот как насчет совести? Есть мальца или вообще не слыхивали?» — подумал он.
Один, постарше, и видно, что преопытный тип, с крайней почтительностью объяснял, что вот, мол, уже поведали все, что было ведомо, а сверх этого сообщить нечего, не обессудьте. Двое других — видно, что приятели, даже чем-то с лица похожие, оба черномазенькие, коротконосые, глазастые, как цыганята, ни слова не говоря, всем своим видом показывали: все верно говорит.
— Все верно? Ну что ж, — Иван Саныч, испросив разрешение, присел на одну из кроватей и продолжил: — Я все прослушал, граждане, и теперь желаю сам высказаться. — Тут он, как бы спохватившись, представился: — На тот случай, если кто-то меня еще не знает: сержант Остапчук, Иван Александрович, тружусь в местном отделении. Всем ясно?
Ребята нестройно, но вполне единодушно заверили, что да, дескать, все понятно.
— Вот и хорошо. Для тех, кто недавно прибыл в наши края и еще не освоился, поясню: хотя район у нас большой, но я поспеваю повсюду. И вот приезжаю я как-то в порядке профилактики на нашу местную толкучку, рынок то есть, и что вижу?
Трое вроде бы проявили интерес, но как-то по-особому опускали свои «честные» глазки. Так что Иван Саныч, чувствуя, что он на правильном пути, продолжил:
— Вижу я, граждане, что с прилавка продают хлеб. Вы, ребята, которые новенькие, наверное, не знаете, что ваша заведующая столовой сама закупает муку и хлеб выпекает по своему особенному рецепту. Поэтому-то ремесленный хлеб отличается от городской булки. Я, конечно, заинтересовался, обращаюсь к продавщице, и вот что она мне рассказала…
Сержант вдруг замолчал, и Прохоров, самый старший, не по возрасту здоровенный паренек, норовивший верховодить, спросил:
— И что же, Иван Саныч? Откуда хлеб?
— А хлеб у нее, гражданин Леша Прохоров, оттуда, что приволокли, как она сказала, два молодца, одинаковых с лица, — снова сержант помедлил и лишь потом со значением закончил: — Черномазенькие такие, курносые, похожи на цыганят.
На какое-то время в комнате воцарилась полная тишина, а потом Лешка Прохоров делано-равнодушным тоном спросил:
— Много ли хлеба у нее было, Иван Саныч?
Сержант в свою очередь изобразил, что припоминает, хотя прекрасно помнил два плотненьких, почти целиком заставленных лотка. Так и сказал:
— Да лотка два, — и с тайным злорадством увидел, как раздулись и дернулись Лешкины ноздри, как быстро и вроде бы незаметно стрельнул он в сторону трех дэпэровских.
«Так, пора уходить», — понял Остапчук и распрощался. Он уже подходил к лестнице, прикидывая, не заглянуть ли к Асеевой, предупредить на предмет возможной темной, как уже на лестнице услышал чей-то топот по коридору. Специально задержавшись на клетке, он увидел мальчишку. Как раз тогда, когда он, сержант, вошел к ребятам в комнату, этот мальчишка сразу попросился в туалет. Он, надо полагать, отсиживался там, дожидаясь, пока Остапчук выйдет, а теперь делал вид, что просто идет по коридору. Иван Саныч убедился в том, что его видят, молча поманил парнишку пальцем и пошел вниз по лестнице.