— Ладно, — вздохнул Сорокин и, присмотревшись к подчиненной, спросил:
— Ты чего такая перекошенная, товарищ лейтенант?
— Да ничего особенного. С Яковлевым пообщались, — ответила Катерина.
— Само по себе многое объясняет, — признал Сорокин.
— Он же твой бывший подчиненный, или я что-то путаю? — спросил Остапчук.
— Ничего вы не путаете, и нечего кокетничать, — огрызнулась Введенская. — И речь вовсе не об этом, кто у кого когда был, а о том, что человек он очень старательный, активный и… крайне тупой. Я-то грешным делом надеялась, что он одумается и прекратит позорить себя и Волина, но нет.
— Коль скоро ты его лучше всех нас знаешь, объясни: он на полном серьезе уверен, что мальчишка виноват, или просто конец квартала? — спросил Сорокин.
— Этого никто не знает, — с горечью проговорила Катерина и добавила: — К тому же, говоря беспристрастно, кое в чем Пожарский действительно виноват, ведь это он выдернул эти проклятые ножницы.
— Но не он же ударил, — зачем-то заметил Остапчук.
— Это вы знаете, я знаю, вот товарищ капитан знает, — разъяснила Катерина, — но все это бездоказательно, исходя из опыта…
— Не умничай, — проворчал сержант, — бес парня попутал схватиться за ножницы, виноват, конечно, но он ведь и не врач, не медик, откуда ему знать?
Катерина, вздохнув, терпеливо повторила:
— Исходя из опыта, Иван Александрович. А опыта у Яковлева, то есть опыта в нашем понимании, у него нет. И чтобы его наработать, Яковлев, человек энергичный, честный, но тупой, готов пересажать пол-Москвы, а не только одного незадачливого парня.
— Сильно он тебя обидел, — невинным тоном заметил Остапчук.
Катерина, чуть побледнев, колко ответила:
— Вы пока шпильки подпускаете, он уже и дело об убийстве раскрыл, и подозреваемый у него уже готов, — и, не сдержавшись, опустилась до оскорбления: — Все сложное упрощать, сводя к глупой причине, — показатель небольшого ума.
— А обижаться как дура — показатель какого ума? — ощетинился сержант.
Сорокин решительно потребовал прекратить перепалку.
— Допустим, убийство кассирши и Маркова он вешает на Пожарского. А как он объясняет пропажу сумки с деньгами?
— Никак, — угрюмо ответила Катерина, — это и потом можно объяснить, пока же, как паллиатив, достаточно «палки» за раскрытие двух убийств. Полагаете, что этого мало?
— Еще раз нагрубишь — не посмотрю, что лейтенант, — пригрозил Николай Николаевич. — Намек понятен?
— Так точно.
— Даже если представим, что кто-то позволит отвезти Пожарского на проработку, он все равно не скажет того, чего не знает.
Остапчук вмешался в административные прения:
— Мне бы для повышения образования. Как этот Яковлев объясняет, почему Колька убил? Должны же быть какие-то причины, чтобы средь бела дня там, где каждая собака в лицо знает, на виду у всех…
— У него все готово, — «утешила» Катерина. — Есть два пацана, один, судимый за кражи, на другом тоже пробы негде ставить. Заранее сговорились отобрать сумку, кассирша воспротивилась, ну и ткнули. Марков перетрусил, бросился бежать, Пожарский за ним, припрятал сумку, а подельника скинул на металлолом — и концы в воду.
— Если бы не прокурор и не социалистическая законность, может, и прошло бы, — кивнул Сорокин. — Смотри, Иван Саныч, не ты один любитель под фонарем искать.
— Когда я такое начну вещать, сразу на Канатчикову звоните, — сказал в ответ Остапчук.
Катерина быстро перевела разговор на другую тему:
— Погодите. Я, Николай Николаевич, на всякий случай подключилась…
— Это к чему и куда? — насторожился капитан.
— На всякий случай, — повторила она, — просто созванивались с Борисом Ефимовичем Симаком, ну и к слову пришлось…
— Что пришлось к слову?
— Ну результаты вскрытия трупа Маркова пришли.
Остапчук крякнул, но ничего не сказал, Сорокин же покачал головой, и Катерина принялась оправдываться:
— Николай Николаевич, Яковлев все-таки муровский, свой. Он там, а мы здесь, случись что, вы не успеете на электричке, а ему только к руководству сбегать…
— Сергеевна!
— А что, права Сергеевна, — внезапно вступился за Катю Саныч, — а то он так и повадится за раскрываемостью к нам в район гонять.
Сорокин поднял руку, и Остапчук смолк.
— Катерина, сама все выложишь или клещами из тебя тянуть?
— Сама, сама. Вскрытие показало глубокие, необратимые изменения вследствие застарелого нарушения обмена веществ.
— И что это значит?
— Это значит, что у него был диабет.
— И что? Поясни ход мысли.
— Вам лучше переговорить с Борисом Ефимовичем, — предложила Катерина, — но бесспорно то, что диабет в запущенной стадии обязательно проявляется в поведении. Вопрос: почему этого никто не замечал?
— Да нет, замечали, — покачал головой Остапчук, — только трактовали неверно. Списывали на дурной характер, а оно вот что.
— Тогда второй вопрос, — продолжила Введенская, — почему медики ни в ДПР, ни в больнице не разглядели заболевания?
— Это вопросы для размышления или риторические, в воздух? — нетерпеливо спросил капитан. — Какие версии?
— Я пока не решаюсь…
— Так решайся! Ать-два на рабочее место! Поразмышляй и приходи, когда поймешь. Мне одного достаточно, который сам думать не умеет.