– Они простучали стены, прочесали парк, допросили старуху – что еще они могли сделать? К тому же я тогда выпивал и не вызвал у них большого доверия как свидетель.
– Что за старуху вы упомянули?
– Та самая, директор. Идемте!
О’Малли нашел на связке другой ключ, отпер один из кабинетов и вошел первым. Стекла были такими грязными, что в них едва проникал свет. Заросший пылью деревянный пюпитр был отодвинут к стене, в углу, рядом с покосившейся вешалкой, валялось перевернутое кресло. У другой стены стоял рассохшийся комод с выдвижными ящиками.
– Не знаю, почему эту берлогу величали «профессорской». Занятия здесь вела только она, – сказал О’Малли, роясь в старых пожелтевших газетах.
– Вот она, старуха! – бывший охранник показал Джонатану фотографию на первой газетной странице. Женщине, стоявшей в окружении четырех учеников, было на вид лет тридцать.
– Почему вы называете ее старухой? – спросил Джонатан, всматриваясь в фотографию.
– Потому что мне тогда было всего двадцать, – буркнул О’Малли, разгребая ногой пыль.
Джонатан подошел к окну, чтобы лучше разглядеть пожелтевший снимок. Лицо молодой женщины ничего ему не говорило, но его внимание привлек внушительный бриллиант на безымянном пальце.
– Это и есть Джонас? – спросил Джонатан, указывая на молодого человека справа от преподавательницы.
– Откуда вы знаете? – удивился О’Малли.
– Ниоткуда, – пожал плечами эксперт.
Он сложил газету и сунул ее в карман. Молодой человек на фотографии держал руки за спиной и щурился – возможно, чтобы не моргнуть при вспышке.
– А как вы обращались к «старухе», имя ее вам известно?
– Нет.
– Но если она к вам обращалась, вы вряд ли обращались к ней «старуха»! – не успокаивался Джонатан.
– Она к нам не обращалась, а нам уж точно не о чем было с ней толковать.
– Почему вы ее так ненавидите, мистер О’Малли?
Старик повернулся к Джонатану:
– Зачем вы сюда пожаловали, мистер Гарднер? Все это давно быльем поросло, к чему ворошить прошлое? Меня ждет работа, нам пора уходить.
Джонатан удержал его за руку.
– Вот вы говорите: «Прошлое»… Я сам – пленник неведомой мне эпохи, и у меня очень мало времени на то, чтобы понять, что там скрывается. Знакомый одного знакомого говорил, что достаточно кончика нити, чтобы восстановить ход событий. Я ищу недостающий элемент головоломки, он позволит мне нарисовать всю картину. Вы нужны мне, мистер О’Малли!
Сторож пристально взглянул на Джонатана и глубоко вздохнул.
– Здесь ставили опыты. Поэтому отделение и прикрыли: чтобы избежать скандала после исчезновения Джонаса.
– Какие опыты?
– Отбирали тех студентов, которым снились кошмары. Знаю, это может показаться абсурдом, но так все и было.
– Какого рода кошмары, О’Малли?
Сторож часто моргал, ему явно не хотелось отвечать на этот вопрос. Джонатан положил руку ему на плечо:
– Им представлялось, будто они переживают события, происходившие в давние времена, да?
О’Малли кивнул:
– Она погружала их в транс. Говорила, что пытается таким образом докопаться до глубин нашего подсознания, привести в пороговое состояние, когда становится доступной память о наших прежних жизнях…
– Вы тогда не имели отношения к службе безопасности, а были одним из ее студентов. Я прав, О’Малли?
– Да, мистер Гарднер, я действительно у нее учился. Когда лабораторию прикрыли, мне расхотелось учиться.
– Что с вами случилось, О’Малли?
– На втором курсе она стала вводить нам какое-то вещество – якобы чтобы вызвать «состояние». После третьей инъекции мы с Корали все вспомнили. Вы готовы услышать по-настоящему страшный рассказ, мистер Гарднер? Ладно, я вас предупредил, слушайте!
Оказалось, что в 1807 году мы с женой жили в Чикаго. Я торговал бочками, покуда Корали не убила нашу дочь. Малютке был всего годик, когда она задушила ее пеленками. Я любил жену, но у нее была болезнь, при которой разрушаются мозговые клетки. Первые симптомы – короткие вспышки ярости, но через пять лет больные окончательно сходят с ума. Корали повесили. Вы не представляете, что это за мука, когда палач не затягивает из милости к приговоренному узел, который может сразу сломать позвоночник! Я видел, как она болталась на веревке, как лила слезы, просила добить ее… Я готов был собственными руками передушить подлых зевак, сбежавшихся на казнь, но чувствовал себя совершенно бессильным.
Все возобновилось в 1843 году, я ее не узнавал, она меня тоже, но любовь была невероятная. В наши дни такой любви не бывает, мистер Гарднер. Новый этап начался в 1902 году. Старуха предупредила, что это будет повторяться снова и снова. Не важно, какое имя у моей жены, какое лицо – душа у нее все та же, и безумие, губящее нас обоих, то же самое… Единственный способ навсегда прекратить наши страдания – одному из нас при жизни отказаться от любви. Иначе в каждой новой жизни мы будем встречаться, и история наших страданий никогда не прервется.
– Вы ей поверили?
– Если бы вы видели те же кошмары, мистер Гарднер, вы бы тоже поверили!