Мы стали переписываться. В основном, о моём здоровье и школьных делах. А вчера он признался, что очень скучает. Я едва не ответила, что тоже, но, подумав, удалила сообщение.
В груди притаилось отвратительное чувство, названия которому я не знаю. Будто я делаю что-то неправильное. Оно топит меня, всё глубже и глубже утягивая в болото очередной депрессии, из которой самостоятельно, боюсь, мне уже не выбраться.
Сегодня, кажется, вторник, и до Наташиного дня рождения, куда пойти я теперь не имею морального права, осталось всего четыре дня. О том, какие сейчас между ней и Тёмой отношения, я даже не догадываюсь. У него спросить, понятное дело, не могу. Я вообще ничего не могу пока и просто плыву по течению…
**
Болезнь размыла границы между сном и явью. Я не замечаю, как просыпаюсь и снова куда-то проваливаюсь, не понимаю, который сейчас час и плохо помню свои мысли.
Но одну из них я запомнила хорошо.
Она пробралась ко мне в субботу. Словно долгожданное прозрение или откровение всевышнего.
В очередной раз открыв глаза, я наткнулась взглядом на единорожку, которую выиграл для меня Артём. Она сидела на окне, в ряд с другими подобными игрушками, подаренными маме дядей Витей.
И тут я подумала, что зря я раньше так пренебрежительно к ним относилась. Ведь наверняка дядя Витя точно так же хотел порадовать маму, как меня — Артём. Ведь наверняка эти игрушки для неё что-то значат, а она, возможно, много значит для дяди Вити.
Если бы я только догадывалась, насколько была не права...
**
— У тебя такая нежная кожа…
Снова очнувшись от прикосновения, я не сразу различаю чей-то шёпот у себя над ухом. Но спустя мгновение меня парализует дикий, утробный страх.
Чувства обостряются, и в тёмном силуэте над собой я распознаю очертания дяди Вити. От запаха его кожи и близкого дыхания тошнит, я хочу вскрикнуть, но потная шершавая ладонь зажимает мне рот, а губы снова касаются мочки уха.
— Не ори, дура, не пугай мать. Будешь лежать тихо — ничего плохого с тобой не случится.
Но тут щёлкает выключатель, загорается свет, и Витя подскакивает с дивана, как ошпаренный.
Он в одних трусах! Во чёрт, он в одних трусах!..
— Что случилось? — спрашивает застывшая в дверях, хмурая, сонная мама.
— Она стонала во сне, — спешит объясниться застуканный на месте извращенец. — Я подошёл проверить температуру…
— Он трогал меня, мам! — судорожно перебиваю я, ещё сильнее ужасаясь от его вранья, такого наглого и такого подготовленного. Поспешно сажусь в постели, натягиваю одеяло повыше и пытаюсь справиться с овладевшим мною до кончиков ногтей тремором. — Он меня трогал!!!
— Ну конечно, я тебя трогал, я проверял температуру.
— Нет, это неправда! Он говорил, что у меня нежная кожа, мам!
Я с мольбой смотрю на маму, у меня сердце трепыхается где-то в горле, пересохшие и потрескавшиеся от жара губы дрожат, а мама… моя мама мне не верит!
— Не выдумывай, Женя! — обрубает она. — Ты наверняка что-то перепутала!
— Ничего я не путала! Он трогал мою ногу!
— Ооо, ну это уже перебор! — возмущается Витя. — Я понимаю, в бреду может всякое привидеться…
— Ничего мне не привиделось, ты врёшь! — нападаю на него, едва не соскочив с постели, но вовремя вспоминаю, что почти раздета.
Мама с дядей Витей продолжают выяснять отношения.
— Зачем ты вообще пошёл в комнату?!
— Я же сказал, проверить, как она там!
— Надо было меня разбудить!
— Я не хотел тебя будить, тебе же вставать рано! И вообще, с хрена ли ты орёшь на меня, ты что, хочешь сказать, ты ей веришь?! Может, ты думаешь, я правда к ней...
— Да, мам! — снова подключаюсь я. — Он приставал ко мне! Он лапал меня под одеялом!
— Замолчи, Женя! Дай нам разобраться!
— Нет, ты слышишь?! Она серьёзно свои фантазии за действительность выдаёт?!
— Зачем ты заходил к ней?!
— Сказал же, температуру проверить!!! Я ещё чё, оправдываться за это должен?! Вы совсем, что ли, Васюковы, попутали? ! Перекрытые, что ли, совсем?! У одной паранойя, что я на её дочь слюни пускаю, у второй, что домогаюсь её! Да вам в лечебницу обеим пора, пригрел, сск, ненормальных на свою голову!..
Взбешённый дядя Витя всё порывается выйти, но мама его не пускает.
— Ну прости, Вить!.. Ну, извини… — совершенно неожиданно переключается она.
А я сижу с распахнутыми глазами и никак не могу в это поверить! Что? Она ещё и прощение у него просит?.. Да как так?! Мама, как так?!
Я ору внутри, но меня никто не слышит. Мама продолжает цепляться за Витю, как за единственную соломинку, он продолжает играть роль обиженного.
— Не уходи, пожалуйста, нам просто нужно во всём разобраться! Давай поговорим по-хорошему, Вить!
— Да не буду я в вашем дерьме разбираться! Вам нужно — вы и разбирайтесь! А ещё лучше катитесь отсюда обе! Собирай давай чемодан!..
— Ну Витя, ну, Витенька!..
Видеть, как мама унижается перед тем, кто только что лапал её дочь, едва ли не хуже, чем терпеть сами его домогательства. Воспользовавшись моментом, пока до меня никому нет дела, я быстро хватаю с постели единорожку, потом ещё джинсы, кофту и носки, и выскальзываю из комнаты, чтобы больше никогда туда не вернуться.
