Она только негромко рассмеялась, прекрасно зная, что инструментом он ни за что не пожертвует. К тому же, гитара являла собой плачевное зрелище: она досталась Гектору от отца, когда тот ещё был жив, тому — от деда, тому… Неизвестно, как долго можно было продолжать, но, в любом случае, её состояние оставляло желать лучшего, и встреча с чужой головой могла закончиться поражением не для головы, а для гитары. Имельда уже предлагала Гектору обзавестись новым инструментом, но он упрямился, уверяя, что этот ему — как член семьи. «Это семейный подарок, понимаешь? Память от родителей», — неизменно отвечал он.
Ей вдруг подумалось: что, если она тоже сделает ему подарок? Пусть гитара, что так дорога Гектору, останется у него, но чем плохо получить вторую? Конечно, это не то же самое, ведь Имельда ему не семья, но…
Она слегка повернулась, посмотрев на его лицо, ставшее таким родным за столь короткий срок. Гектор уже задумался над чем-то, ведомым ему одному, и мечтательно улыбался, насвистывая себе под нос старинную песню о плачущей красотке. Имельда тихонько подпела, безупречно выстраивая верхнюю партию. Она готова была идти с ним рука об руку целую вечность, утопая в звуках любимых мелодий.
Она бы хотела стать его семьёй.
========== В смерти — IV ==========
Если ты запомнил что-то, дорогое сердцу, это запечатлеется в памяти навсегда. Сколько бы лет ни прошло, воспоминания не потускнеют, как выцветшая фотография, а в деталях сохранятся, стоит лишь закрыть глаза и мысленно перенестись туда, где больше всего хочешь оказаться.
Так считал Гектор, потому что только воспоминания ему и остались. Однако он не учёл, что они обладают одной коварной особенностью: расползаются, как проеденная молью шаль, и яркие узоры рассыпаются в прах прямо в пальцах, пока ты пребываешь в уверенности, что не упустил ни одной детали. Теперь, навёрстывая потерянные десятилетия, Гектор понял, что незаметно для себя успел забыть очень многое.
Он забыл, каково это — просыпаться под крышей родного дома, когда на кухне гремят посудой, накрывая на стол. Забыл, как Оскар и Фелипе устраивают шуточные перепалки, передразнивая друг друга. Забыл, как Имельда распускает волосы перед сном, подолгу высвобождая пряди из плена замысловатой причёски. И узнавал всё это заново, каждый день удивляясь тому, сколько мелочей стёрлось из памяти за годы разлуки.
Впрочем, последнюю сцену он застал совершенно случайно. Гектор по-прежнему спал в отдельной комнате и даже в мыслях не смел представить другой вариант, так что вечерние ритуалы Имельды ещё долго оставались бы без свидетелей, если бы однажды он не попытался сделать ей сюрприз. Прежде он даже взглянуть не решался на жену, опасаясь получить ботинком, но теперь, когда они вновь зажили вместе, сдерживать чувства с каждым днём становилось всё сложнее. Гектору казалось, что ещё немного — и рёбра разлетятся во все стороны, и никакие перевязки доктора Матасаноса не помогут: так его распирало от любви и нежности. И тогда, всё ещё тушуясь перед Имельдой, он придумал, как выразить себя: пусть любимая найдёт на прикроватном столике букет стрелиций, напоминающих о поре их молодости.
Всё шло как по маслу: связи в квартале забытых помогли ему выйти на продавца живых цветов (раздобыть что-то живое в мире мёртвых было ой как непросто), а вечером оставалось лишь пробраться в спальню незамеченным. Обычно жена задерживалась допоздна в мастерской, так что всего-то и нужно было улучить минутку.
Гектор замер на пороге, хватая воздух ртом. Комната не пустовала: на постели сидела Имельда, расплетая тугие косы. Чёрные пряди разметались по плечам. Гектор машинально поднял руку в защитном жесте, спрятав вторую за спину, и забормотал:
— Perdóname, я думал, ты внизу, в мастерской… Я всего лишь хотел…
Тут он осёкся, сообразив, что не может огласить причину своего позднего появления. До чего нелепая идея — тайно принести ей цветок! Она ведь сразу раскусила бы, чьих это рук дело. Гектор выскользнул обратно за дверь, пользуясь замешательством Имельды, которая словно язык проглотила, что было для неё крайне нехарактерно.
После непрошенного визита в комнату просочился едва уловимый цветочный аромат. Он окунул Имельду в прошлое, воскрешая в памяти времена, когда совсем юный Ривера завоёвывал её сердце. Тогда ему достаточно было лишь улыбнуться, и она таяла, пусть и скрывала это поначалу. Сейчас же… Имельда прижала ладонь ко рту, чувствуя, что вот-вот расплачется. Могла ли она, наконец, простить мужа, чтобы больше не разговаривать с ним сквозь зубы, чтобы не прятать любовь за прищуренным строгим взглядом? Могла ли она простить себя за то, что отторжение, упорно взращиваемое ею столько лет, привело к результатам, которых она меньше всего желала?
Она обхватила руками колени, зная, что никто не увидит этого беззащитного жеста, а значит — минута слабости допустима. Вот только если Имельда могла бы обнять Гектора, это утешило бы её куда лучше.
